Читаем Романески полностью

Недостаточно присвоить и нейтрализовать (récupérer) случай. Еще успешнее, чем заведомо абсурдные события, маскируются те, которые производят впечатление уже интегрированных в некий порядок — поверхностный, но успокоительный, — заменяющий им смысл. Эти события проходят незамеченными, мы забываем остеречься их, и потому они душат нас наверняка.

«Самые невинные, теснее всего привязанные к своим причинам события кажутся подчиненными каким-то тайным отношениям, чертеж которых предоставляет наша душа. Совершаясь в остывшем мире, они тем не менее ненадолго отвечают нашим пожеланиям. Можно подумать, что они встретили себя, ища нас, и, повинуясь физическим законам, вместе с тем уже упорядочились вдали от нас подобно сновидению. Наконец, они были нашим воспоминанием, прежде нежели стали нашим приключением».

Пожалуй, самое серьезное завоевание сюрреализма состоит в том, что благодаря своим систематическим поискам он возвращает «видимым чудесам, подвергающим столь сильному сомнению обыденное ви́дение действительности» всю их ценность и все их значение как «очевидного залога неведомого порядка»; неустанно идя по их следу, мы войдем «в прекрасный замок каждого мгновения». Напротив, тщетно тратить силы на то, чтобы «произвольно приближать утюг к целлулоидному воротничку»; «невозможность найти что-то беспричинное (gratuit) в самых рискованных отношениях» избавляет нас от этих развлечений. Повседневный мир предлагает достаточно богатств, чтобы мы могли воздержаться от экстравагантностей. Самые обычные явления окажутся в конечном счете самыми чудесными.

Наконец, мы должны остерегаться аллегорических построений и символизма. (Это тоже совпадает с идеей, милой сердцу друзей Андре Бретона.) Действительно, каждый предмет, каждое событие, каждая форма является своим собственным символом: «Не говорите, что есть деревянные кресты и знак креста. В таком случае был бы нереальным знак, а означаемая вещь была бы реальной. Между тем и тот и другая — одновременно реальности и знаки».

Мир Буске — наш мир — это мир знаков. Всё в нем — знак; притом не знак чего-либо иного, более совершенного, находящегося вне нашей досягаемости, а знак себя самого, той реальности, которую только требуется выявить.

Для этого у нас имеется удивительное орудие — тело слова и письма, язык. Правда, термин «орудие» лишь наполовину подходит для обозначения того, что представляется нам одновременно средством и целью: будучи знаком по преимуществу (образом всех знаков), он тоже не может иметь значения, которое было бы целиком вне его. Коротко говоря, ничто не может быть внешним по отношению к нему.

«Язык не содержится в сознании, а содержит его. Опыт в области языка вмещает все другие виды опыта После того как я написал женщине: „Я заключу тебя в объятия“, мне остается только обнять ее призрак».

Так что за пределами языка, вероятно, нет больше ничего. Мир «создается в нас» и «завершается словом», ибо слово — это истина: «Истина, ибо из называния предмета оно извлекает результат — пришествие человека».

Писать — это значит «придать нашу реальность истине — от которой мы ее получили, — чтобы снова стать в ее лоне легкими, как сновидения».

«Найдем в себе смелость признать: человек существует только вне себя самого, он — лишь отрицание существования, и для него стало бы несомненным шагом вперед, если бы он совсем себя уничтожил. Парадокс кажется дерзким. Неужели наше существование еще нужно завоевать? Я решительно думаю так. Мы — существо в состоянии падения, существо в изгнании, мы столь же далеки от жизни, как смертельный холод, который тем не менее обладает ценным качеством: очищает атмосферу и придает связность и твердость массе воды. Я — понял. Я хочу дать приют моему небытию под сенью действительности, достойной света, и выковать своими руками предмет, который сотрет мой след».

Текст, «из которого нельзя выбросить ни единого слова», настолько совершенный, что к нему, кажется, «не притрагивались», предмет настолько совершенный, что мог бы стереть наши следы Разве не узнаём мы в этом высочайшую амбицию любого писателя?