Читаем Романески полностью

Возможно, что сновидение станет еще более надежным помощником для этих, способных стоять и ходить, «друзей», если они сумеют извлечь пользу из одолженного им зрения неподвижного человека; в конечном счете оно послужит и им, и ему для одной и той же цели — истолкования или, скорее, создания одного и того же мира. «Смотреть мои сны было бы только нелепой игрой, — признается он, — если бы я не прослеживал полученное от них впечатление на дневных предметах».

Впрочем, «ничто не отличает сновидение от дневной жизни: предметы, которые видишь там, похожи на те, что наблюдаешь во время бодрствования». Мы только видим их лучше благодаря освещению: свет «падает с большей высоты».

И вот мы, вне сомнения, вернулись на землю: нам нужно снова встретиться с «дневными предметами», и восхитительная четкость, которой мы только что любовались в течение мгновения, действительно им свойственна. По крайней мере, она должна быть их чертой. Они просят нашего содействия, чтобы ее приобрести.

«Не подражай реальности — сотрудничай с ней. Поставь твои мысли и твой дар выражения на службу дней и отличающих их событий, подчини себя существованию вещей. Если ты не то, чего им недостает, ты — ничто. Ты обогатишь существующее тем, что содержалось в тебе как предчувствие».

Сновидение — это не что иное, как «предчувствие» того, чем станет реальный мир, когда наш разум придаст материи окончательную форму. К несчастью, этих мельком увиденных фрагментов недостаточно, чтобы убедить человека в необходимости быть тем, чего не хватает вещам, так что — по легкомыслию или из-за отсутствия воображения — он чаще всего предпочитает оставить без внимания частичные откровения, зрителем которых стал. Его положение в мире еще увеличивает слепоту, в которой он пребывает.

«Обыденность окружающего мира — следствие несовершенства нашего ви́дения, следствие нашей невнимательности. Картина происходящего остается для нас смутной и нечеткой, подобно перспективе, которую прорезают в темноте фары автомобиля; такое же несовершенное, как воображение водителя, наше видение должно непрерывно истолковывать и парафразировать замеченные знаки. Дорогу ночью хорошо видно только в том случае, если вы сумеете отвлечься от видимой вам части дороги».

Хуже, чем «неспособность толковать знаки», отсутствие доброй воли, на которое наталкивается это требование. Если мы не можем, то в основном потому, что не хотим. Несовершенство явлений, составляющих наш мир, бросается нам в глаза, но мы убеждаем себя, что оно нас не касается. Вместе с ответственностью за хаос мы охотно сваливаем на какую-нибудь высшую силу и заботу о завершении творения, словно то обстоятельство, что мы смертны, достаточно извиняет наше отречение.

«Адаптировавшись к жизни, все факты которой она отражает, мысль запрещает себе подытоживать их. В событии мы видим только событие, мы запрещаем себе расшифровывать в нем эпизод одной, обреченной на смерть, жизни.

Наша мысль не хочет быть мыслью о нашей жизни. Мы смотрим, как проходят вещи, ибо хотим забыть, что они смотрят, как мы умираем».

Против этого неприемлемого отречения Буске разворачивает своего рода упорную проповедь, основные темы которой просматриваются во всем его творчестве. Реальная материя, говорит он, еще невидима: «То, что ты называл этим именем, даже не ее образ. Истинная материя скрыта. Нужно, чтобы твоя душа смешалась с ней, чтобы показать ее тебе». Точно так же время и пространство — создание человека или, скорее, будут его созданием. То, что следует спасти, это не я сам, а «земля, камень, зола. Твой долг — спасти пространство и время». В решении стать этим спасителем много гордости и одновременно — величайшее смирение, поскольку человеческая личность здесь совершенно исчезает ради проблематичного творения, которому одному надлежит быть. Но вследствие своего нелепого тщеславия человек хочет сначала «быть», и именно в этом источник его небытия. «Тебя нет… Ты даже не проклят. Проклятие — это всего лишь место твоей смехотворной и чудовищной свободы».

Высочайшее качество нашего сознания — это способность (а в моральном плане — долг) придумать форму, которая сможет придать миру единство и «поднять его до сходства с нами». И это по справедливости будет подлинным пришествием человека, того человека, которому «предстоит явиться».

«Человека-туманность нужно сделать реальным…»

События трудно поддаются пониманию. Однако постепенно мы открываем в них рисунок нашей жизни. Говоря о своей жизни — казалось бы, поломанной трагической случайностью, — Буске пишет: «В ней не происходит ни одного события, которое не было бы какой-либо чертой моей души». И дальше: «Я одновременно субъект и создание моей воли. Человек существует постольку, поскольку он присоединяется к событиям, осуществляет через них то событие, которым он станет». Кто лучше этого инвалида войны, к тому моменту двадцать лет прикованному к кровати, мог сделать для нас эту мысль такой волнующей и ясной?