Читаем Романески полностью

«Сновидение реальнее бодрствования, потому что никакой предмет не бывает там не заслуживающим внимания: револьвер, иголка или стенные часы вкратце представляют там события, которые без них не произошли бы. Событие и предмет там строго взаимозаменяемы, как в тех законченных и получивших должную оценку приключениях, где гостиничный номер рассказывает всё о преступлении, воссоздать которое сразу не под силу воображению полицейских. И, читая криминальные истории или страницы Раймона Русселя, мы ощущаем дрожь человека, который, опираясь на условные отношения (rapports fictifs), вступил в самую необходимую и самую точную из своих функций».

Итак, это, по всей видимости, прежде всего — мир значащий; абсурд и немотивированность (le gratuit) занимают там подобающее им место еще не выясненных знаков, которые постепенно станут наводящими признаками для полицейского, изучающего «гостиничный номер». Сверх того, всё там обнаружено, объективировано — будь то в виде осязаемой материи (орудия «преступления») или же теоретически менее уловимых следов. Слова и фразы также становятся там предметами, форма которых сможет позднее дать повод подобному же анализу. Вероятно, каждый испытал — зачастую даже не придавая этому значения — поразительную четкость, с какой в самых безобидных снах выглядят стул, камень, рука, падение какого-нибудь обломка (оставляющее странное впечатление, что оно повторится снова так часто, как мы захотим, словно отделившийся фрагмент остался навечно в состоянии падения). Точно такое же впечатление оставляют два-три слова (неизвестно кем произнесенные), образ которых запечатлевается в сознании так ясно, как если бы они читались на указателе, помещенном на перекрестке дорог.

И очень скоро мы замечаем, что утилитарный смысл этих слов, как и жизненное назначение этих криминальных предметов, не имеют, в сущности, никакого интереса. Это только возможные суррогаты самих вещей — вещей, которые одни лишь остаются необходимыми, незаменимыми. Они навязывают себя нашим органам чувств с неукоснительностью, не имеющей отношения к объяснениям, которые будут найдены для них впоследствии. Сильнейшего эффекта присутствия, которым они обладают, достаточно, чтобы нас вполне убедить и удовлетворить.

Неудивительно, что нас так притягивает столь совершенный мир (совершенный — то есть законченный; не упрощенный и непременно однозначный, а такой, где сама двусмысленность сходит гладко), мир, который не является больше обещанием некой потусторонности, а, напротив, освобождает от любой ностальгии. Есть выражение «уйти от жизни в мир грез». Здесь дело в другом: мы держим в руках ключ от этого мира и в то же время понимаем, что сновидения, о которых говорит нам Буске, — не вполне то же самое, что мы видим в наши неспокойные ночи. Это было бы слишком просто: закрыть глаза — и различить подлинные контуры нашей жизни. Не так легко произвести необходимое смещение, для этого лучше, пожалуй, не засыпать. Как мы и предчувствовали, этот сон наяву мог бы попросту быть искусством, фрагменты которого мы, правда, находим иногда в спящем состоянии, но собрать их воедино позволяет нам только сознательная деятельность.

Таким образом, подобно тому, как воспоминание было всего-навсего благовидным предлогом, порожденные сном события и ландшафты — только средство преодолеть непрозрачность более насущных явлений, которые подступают к нам со всех сторон и настоятельность которых — именно то, что сбивает нас с толку; и снова для нас важно избежать «усилия подъема».

Всем тем, кто обладает здоровым телом, дает ему увлекать себя и день за днем все больше растворяется в слаженной работе суставов и мускулов, надлежит сопротивляться ночным видениям. «Грезить — удачное слово для определения того, что происходит в воображении человека, застывшего в неподвижности во время сна». Это слово, нагруженное всевозможными смутно уничижительными аллюзиями, часто помогает людям действия поддерживать свое духовное здоровье. Тем не менее Джо Буске догадывается, что, вопреки всему, он насчитывает немало собратьев среди бывших «себе подобных».

«Я вполне понимаю, — пишет он, — человека, который, направляясь в свою контору, рассказывает себе, что ночью видел во сне то действие, которое выполняет наяву.

Но я, который в бодрствующем состоянии двигается не больше, чем в сонном, как смог бы я, друзья, перенять вашу манеру различать эти два состояния?»