Читаем Романески полностью

Даже в тот момент, когда искусство и общество, пережив сходный расцвет, вступают, судя по всему, в одновременное кризисное состояние, все-таки очевидно, что их проблемы не могут быть решены одинаковым образом. Вероятно, позже социологи откроют в найденных к тому времени решениях какие-то аналогии. Но мы-то, во всяком случае, должны честно и ясно признать, что борьба, которую ведут художник и общество, — не одна и та же и что сегодня, так же как всегда, существует прямой антагонизм между двумя точками зрения. Либо искусство — это ничто, и тогда живопись, литература, скульптура, музыка смогут быть завербованы на службу революционного дела; они станут не более чем орудиями, сопоставимыми с моторизованными войсками, со станками, с тракторами; единственное, что будет иметь значение, — это их прямая и непосредственная эффективность.

Либо искусство будет по-прежнему существовать как искусство; в этом случае оно останется, по крайней мере для художника, наиважнейшей вещью в мире. По сравнению с политическим действием оно всегда будет казаться стоящим в стороне, бесполезным и даже просто реакционным. Однако мы знаем, что в истории народов только оно, это как будто бесцельное искусство, найдет свое место — возможно, рядом с рабочими профсоюзами и баррикадами.

А пока что благородный, но утопичный взгляд, согласно которому роман, картина или статуя могут значить в повседневной борьбе столько же, сколько

забастовка, бунт или крик жертвы, разоблачающей своих палачей, — этот взгляд вредит в конечном счете и Искусству, и Революции. Слишком много ошибок, происходящих из-за этой путаницы понятий, было совершено за последние годы во имя социалистического реализма. Полное художественное убожество произведений, больше всего претендующих на принадлежность к этому течению, разумеется, не случайно: само представление о художественном произведении, создаваемом для выражения какого-либо социального, политического, экономического, морального и прочего содержания, является ложью.

Итак, нам нужно раз и навсегда перестать принимать всерьез обвинения в бесцельности (gratuité), перестать бояться «искусства для искусства» как самого страшного зла, не поддаваться механизму запугивания, который вводят в действие против нас, как только мы заговорим о чем-нибудь другом, кроме классовой борьбы или войны с колониализмом.

Между тем в советской теории «социалистического реализма» не все было заведомо достойно осуждения. Если говорить о литературе, то разве не шла там речь, между прочими вещами, о протесте против нагромождения лжефилософии, захлестнувшей в конце концов все — от поэзии до романа? Восставая против метафизических аллегорий, борясь как с абстракцией подразумеваемых ими нереальных миров, так и с беспредметным словесным исступлением или туманным сентиментализмом страстей, социалистический реализм мог оказать на литературу здоровое воздействие.

Здесь не имеют больше хождения ни иллюзорные идеологии, ни мифы. Литература попросту рисует положение человека и мира, с которым он находится в вечной борьбе. Одновременно с земными «ценностями» буржуазного общества исчезли магические, религиозные или философские способы прибегать к той или иной нематериальной «потусторонности» нашего видимого мира. Модные темы отчаяния и абсурда изобличаются как слишком легкие уловки, позволяющие уйти от действительности. Так, Илья Эренбург не усомнился написать сразу после войны: «Тоска — это буржуазный порок. Что касается нас, то мы заняты делом восстановления».

Подобные принципы давали право надеяться, что и человек и вещи будут очищены от систематического романтизма (употребим этот милый сердцу Лукача термин) и смогут наконец быть только тем, что они есть. Вместо того чтобы постоянно куда-то отодвигаться, действительность будет совершенно недвусмысленно присутствовать здесь и сейчас. Миру не придется находить себе оправдание в каком бы то ни было скрытом смысле, его существование будет теперь заключаться лишь в его конкретном, прочном, материальном присутствии; за пределами того, что мы видим (воспринимаем органами чувств), отныне не будет ничего.

Посмотрим теперь на результат. Что предлагает нам социалистический реализм? Само собой разумеется, хорошие люди на этот раз хороши, а плохие — плохи. Но старания тех и других придать своим качествам очевидность не имеют ничего общего с тем, что мы наблюдаем в окружающем мире. В чем же тут прогресс, если, желая избежать раздвоения на видимость и сущность, литература впадает в манихеизм добра и зла?

И это еще не худшее. Когда, в менее наивных повествованиях, нам встречаются правдоподобные люди, действующие в сложном мире, подлинность которого мы ощущаем, то очень скоро мы все-таки замечаем, что этот мир и эти люди были сконструированы с целью определенного истолкования. Впрочем, авторы и не скрывают этого. Для них важно прежде всего как можно точнее проиллюстрировать исторический, экономический, социальный и политический аспекты поведения людей.