Читаем Романески полностью

X: И вот вы снова здесь… Нет, этот финал не хорош… Вы мне нужны живой. (Пауза.) Живой, какой были каждый вечер в продолжение нескольких недель… в продолжение месяцев…

Он глядит на нее так, будто настойчиво требует ответа. Женщина оборачивается к нему, и какой-то миг кажется, что она уже готова сдаться; но вот А встрепенулась, будто очнувшись от гипноза, и отвечает голосом почти жестким.

А: Подолгу я не задерживалась нигде.

X: Да… Я знаю… Мне все равно… Многие дни… В течение многих дней… (Пауза. Далее он говорит несколько усталым тоном.) Почему вы ничего не хотите вспомнить?

А: Вы просто бредите!.. Я устала… Оставьте меня!

Слова «Вы просто бредите!» прозвучали словно крик ненависти и страха. За ними неожиданно последовали еще две фразы — смесь душевной опустошенности, отчаяния и чувства полного одиночества… А тотчас поднимается с кресла и медленно удаляется. X даже не пытается пойти за нею, позволив себе лишь наблюдать за тем, как она исчезает среди колонн и портиков… Сериальная музыка, напомнив о себе несколькими робкими нотами, далее заполняет собою несколько последующих планов.

Крупным планом лицо X, который — поначалу явно нервный и возбужденный — затем расслабляется, горько улыбаясь, и кончает тем, что принимает обычный для него холодный вид человека жесткого и одновременно внимательного к окружающим, но непроницаемо замкнутого.

Новый план X, находящегося на прежнем месте и снятого с несколько большего расстояния. Мы видим его безразличную физиономию и пустые глаза. Он опирается локтем о низенький круглый столик, находящийся у его кресла. У него в руке коробок спичек, который он машинально открывает и затем наблюдает, как рассыпается его содержимое. Это коротенькие итальянские спички, которые он принимается раскладывать в известном нам порядке: 7, 5, 3, 1, методично, однако с совершенно отсутствующим видом.

Переход наплывом. Мы видим уже другой стол, на котором лежат костяшки домино и вокруг которого сидит немалое число игроков (одновременно используется несколько коробок). Игра в самом разгаре, и центр стола занят сложнейшим лабиринтом, построенным из костяшек, которые поочередно выставляют игроки (если не пропускают ход). X и М находятся в их числе.

После разнообразных перемещений с целью демонстрации игры (вначале показан весь стол) и игроков камера, удаляясь от них, предпринимает долгое передвижение (возможно, кругообразное). Первым делом мы видим конец стола и подыскивающего подходящую костяшку X, далее — его соседей, включая М, как всегда, внимательного и бесстрастного (каким он бывает в любой игре). Потом, продолжая свое равномерное движение, камера отворачивается от стола и принимается исследовать остальную часть зала, где располагаются другие группы людей, играющих и не играющих; камера скользит своим оком по неподвижной А, снимая ее (контр-ажуром и в профиль) у самого окна, куда потом посмотрит; выполняя все тот же маневр, камера, минуя других персонажей, возвращается к X, обнаружив его в одиночестве и на новом месте (может, и не в зале, а в вестибюле или широком коридоре), находящемся между залом и какой-то иной частью дома.

Камера движется далее, но никого более не встречает; в объектив вскоре попадает дверь (достаточно монументальная: во всяком случае, это не дверь в комнату кого-то из постояльцев, ибо на ней нет номера).

План тотчас меняется, показывая новый вариант комнаты А. Теперь помимо декора и мебели из предыдущей сцены мы видим изобилие орнаментов как на стенах, так и на предметах меблировки — эта масса дополнительного шика заполнила до отказа интерьер обилием все удушающего барокко, кстати, вполне обыденного.

Музыка стихла, когда менялся план, и слышатся в самом номере только какие-то слабые звуки (тоже обыденные, однако громкость их может быть увеличена звукозаписью), шлепанье домашних туфель по не закрытым коврами участкам пола, скрип выдвижного ящика, шелест просматриваемых бумаг и т. п. (могут два-три раза прозвучать и шумы внешние, например далекий звонок, хлопанье дверей, и каждый раз А, всполошившись, напрягает слух).

Ночь. Окна зашторены. А у себя в номере; на ней белое дезабилье (вероятно, накинутое на ночную рубашку), дорогое и очень нарядное. Это одеяние может казаться уместным и забавным одновременно, но непременно соответствующим вычурности декора. Стоя посреди комнаты, А производит впечатление человека, который чувствует себя хоть и спокойным, но немного забытым. Взгляд у нее отрешенный, но это не бездумность, а ожидание. Глаза женщины широко раскрыты, волосы причесаны по-ночному, свободно; губы накрашены. Это — женщина, скорее ждущая любовника или мужа, нежели Морфея.