Читаем Романески полностью

Но я прихожу в бешенство и впадаю в отчаяние, я барахтаюсь в пустоте, я бьюсь об нее головой и покрываю невероятными красками невидимые стены, все тесней обступающие меня со всех сторон. Я заперт, заключен в этой комнате, я уверен, и я это уже повторял сотни раз: заперт, заключен. Вокруг меня возвышаются стеклянные стены: там и здесь, передо мной, с боков и сзади. Я — заключенный, пленник. Хризантемы, осенние золотые шары, поздние флоксы, последние розы — все эти цветы находятся по другую сторону, в мирном и тихом саду паука-крестовика.

Я заперт в некоем подобии пустого абстрактного куба, образующего как бы взрывоопасное, пустое, отсутствующее пространство в непрерывности цепи естественных действий и явлений, в ряду естественного хода вещей. И если я хочу поймать объедки, окурки, кусочки арахиса, хлебные крошки и прочие мелкие отбросы, что мне смеха ради кидают, мне надо поспешно плести сеть на невидимой и неосязаемой стене, разделяющей на два несоизмеримых мира все, что находится снаружи и внутри моей камеры. И я, само собой, подозреваю, что этот мир — мой мир — не существует, что он есть всего лишь черная дыра посреди яркого и веселого созвездия огней, озаряющих эскадру.

Перестань! Не надо оправданий! Не надо отговорок! Обойдемся без горьких жалоб и сетований! Я должен опять, в который раз, приняться за работу. Вновь побуждаемый к действию иллюзорной эйфорией деятельности, я быстро прочерчиваю наугад вокруг себя линии во всех направлениях; жесты мои торопливы и нервны, но вскоре они утрачивают свою силу и решительность. Я волнуюсь, суечусь, мечусь из стороны в сторону, я лезу из кожи вон, я дохожу до бешенства. Я испытываю то приступы страстной надежды, то отчаяния, то ярости; я прибегаю к хитростям и уловкам. Я наношу удар вправо, я бью влево, опять вправо. Я начинаю все сначала, я повторяю свои действия, я снова и снова упорно делаю одно и то же. Я заупрямился и настаиваю на своем. Я возвращаюсь назад. Затем, внезапно, я опять наношу удар в пустоту прямо перед собой. И тотчас же оборачиваюсь назад, совершив резкий и неожиданный, непредсказуемый поворот. Нет. Ничего. Посреди прозрачного пространства, держащего меня в заточении, есть только крохотное круглое потайное окошечко, без сомнения, насквозь пронизывающее наглухо закрытую, опечатанную или замурованную дверь, окошечко, вероятно, глазок тюремной камеры…

Я хотел бы вновь вернуться к моим тяжким трудам, но тело мое постепенно сковывает паралич. Мне все тяжелее дышать. Наконец, как того и следовало ожидать, я замечаю, что сам себя поймал в ловушку, в неразрывный, запутанный, не имеющий выхода клубок переплетений линий-нитей. Я делаю последнюю попытку освободиться, резко дергаюсь, но напрасно: уже слишком поздно. Я плотно соединен с отсутствующим миром, я впаян в пустоту. Мое тело окончательно застыло, лицо стало неподвижным настолько, что я не могу даже смежить веки, и вот, окаменев в этой неподвижности, я вижу, как огромный черный паук — я — приближается ко мне, чтобы сожрать. Я испускаю беззвучный вопль ужаса…

Я просыпаюсь. Двойные шторы на окнах раздвинуты, откинута и легкая тюлевая занавеска. Едва начинает светать. Дождь и ветер осеннего равноденствия стучат в стекло, там, по другую сторону широкого оконного проема, занимающего почти всю стену напротив моей постели. На белесом фоне рассветного неба переплетенные ветви большого ореха, растущего совсем рядом с домом и полностью лишенного листвы налетевшей бурей, образуют замысловатую сеть подвижных кривых линий, заполоняющую до самых краев всю поверхность картины серыми штрихами, подчеркнутыми отблесками и отсветами. На ветвях нет ни одной птицы, нет матерых волков, нет гигантского черного паука. И многочисленные идеограммы, образованные ветками дерева и соединенные в бесполезную сеть, очевидно, лишены смысла.