Читаем Романески полностью

Мы с Катрин отправились открывать для себя эти легендарные плоды в компании с Анатолем Доманом, самым благородным из друзей (однако почему-то в качестве продюсера избравшего своей эмблемой ночную хищную птицу), который предложил нам тогда именно там сделать первую прикидку на местности для моего экваториального призрачного фильма, вскоре осужденного, подобно „Летучему Голландцу“, чью переработанную, преобразованную и сфальсифицированную историю он и воплощает, на постоянные странствия-блуждания: сначала действие переместилось поближе к Макао, крохотной колонии, являющейся настоящим анахронизмом, затерянной между весьма реальной могилой Эдуара Маннере и воображаемым кенотафом, посвященным Камоэнсу, между памятниками, ныне лежащими в развалинах, как и вся концессия, где каждую ночь в блистающих огнями, гигантских, расположенных друг над другом и находящихся в вопиющем противоречии со всей окружающей кладбищенской обстановкой игорных домах, словно прямиком импортированных из Невады, проходят, просыпаются, пролетают миллионы долларов, тех самых, о которых мечтал на Голубой Вилле сэр Ральф⁴³, с апатичной полусонной улыбкой, столь свойственной для выражения устаревшей, вышедшей из моды лузитанской любезности. Затем действие фильма чуть позже было перенесено в Кохинхину, где человек, едва выбравшись из ила и тины черных мангровых зарослей, из переплетения мутных рек, что быстро несут в своих водах бесчисленные останки людей, растений и животных, из сетей расположенных в шахматном порядке, залитых водой рисовых чек, на которых трудятся голые ребятишки, восседающие на непропорционально огромных апатичных буйволах, движущихся медленно, словно во сне, немедля подвергается атаке бурного потока велорикш и мини-мотоциклов с колясками, битком набитых девушками-подростками в коротких, шелковистых, плотно облегающих маленькие тела платьицах, с розовыми зонтиками, возносящимися над их черными, цвета воронова крыла головами, похожими на купола парашютов; а в это время на широких тротуарах, полностью устланных циновками, обозначающими теоретические границы помещений крохотных, предназначенных будто бы не для людей, а для кукол ресторанчиков или скобяных лавчонок, перемещающихся с ярмарки на ярмарку, группки маленьких смешливых девочек занимаются тем, что под предлогом продажи заезжим туристам блоков сигарет с опиумным маком или возбуждающей чувственность жвачки предлагают с обольстительными улыбочками и подмигиванием легковерному и пресыщенному путешественнику свои прелести малолетних шлюшек. Затем я перенес его к Тонкину, к Северу, поближе к китайской границе, открытой для любой незаконной торговли, перемещения людей и грузов и всяческих темных делишек, на берега гигантского и как будто бы бескрайнего Тонкинского залива, того самого, что превозносил мой дед Каню давным-давно, говоря, что это одно из чудес света, залива, где тысячи и тысячи скалистых островов с грозным видом выступают из воды, образуя декорации, достойные оперного театра; если приблизиться к этим островкам, то обнаружишь, что они сплошь покрыты пышной, роскошной тропической растительностью, цепляющейся за любые выступы на крутых, почти отвесных склонах, и буквально изрешечены очень подозрительными гротами (служащими кому-то то ли местами для засад, то ли тайниками, то ли ориентирами), и эти островки словно призраки внезапно появляются один за другим из благоприятного для них тумана, соединяясь в длинные, подвижные, колеблющиеся цепочки, сквозь которые проходят старомодные джонки с полуразвалившимися надстройками, с ребристыми, напоминающими веера парусами, черноватыми, серо-зелеными или ржаво-красноватыми, вдобавок ко всему еще и расцвеченными пестрыми заплатками и зияющими дырами, украшенными развевающимися по ветру лохмотьями, как у кораблей-призраков; в до отказа забитых трюмах эти суденышки везут в Хайфон и в район Красной реки драгоценные шелка, поддельные алкогольные напитки, оружие, смертоносные наркотики, скованных цепями юных пленниц (предпочтительно блондинок или рыжих), которые будут выставлены как товар на помостах и пойдут с молотка на подпольных рынках, снабжающих нежной белой плотью злачные места и дворцы для извращенных плотских утех Гонконга и Сингапура (как о том уже рассказывалось в „Доме свиданий“). Наконец, действие фильма было перенесено в Камбоджу, где гигантские четырехликие Будды с деланным равнодушием на застывших в ожидании, поражающих какой-то своей тревожной кротостью лицах следят якобы незрячими, лишенными век глазами за усеянными минами тропинками, которые в разных направлениях пересекают лес, где растут головокружительно высокие деревья, с цепкими и гибкими, словно щупальца у спрута, ветвями и лианами. Но вот уже действие нашего фильма, над которым словно тяготеет проклятие, не позволяющее ему остановиться в вечном движении и найти место для отдыха, теперь переносится на Гидру, между Кикладами и Пелопоннесом, а затем, быть может, будет опять перенесено на мусульманский остров Ламу, около той части побережья Африки, где воды кишат кровяными двуустками и население страдает от бильгарциоза, той части, что отделяет богатую Кению от разоренного Сомали.