Читаем Романески полностью

Однако по территории Соединенных Штатов до сих пор упрямо и упорно курсирует настоящий поезд, о котором мало кто знает, и этот поезд тяжело (в среднем со скоростью 50 километров в час) преодолевает горы, безжизненные солончаки, засаженные кукурузой равнины от Чикаго и Великих Озер до Сан-Франциско, проходя через Денвер, что составляет около четырех тысяч километров, то есть более трех суток пути. Этот поезд всегда останавливается в Сакраменто, но, разумеется, на настоящем вокзале, затем делает остановку в Дэвисе. Как было с большинством других длинных железнодорожных маршрутов (Нью-Йорк — Майами, Чикаго — Портленд (штат Орегон) или Нью-Йорк — Лос-Анджелес через Луизиану и Эль-Пасо на границе с Мексикой, протяженностью в пять тысяч пятьсот километров — около пяти суток в поезде — с неизбежной длительной и ужасно раздражающей стоянкой в Новом Орлеане), мы проделали и этот путь, Катрин и я, лет двенадцать тому назад.

Мы и сейчас еще слышим долгий-долгий рев, похожий на громкое мычание, разрывающий тишину и покой нашего тихого маленького городка, рев моторных вагонов на перекрестках улиц. Должно быть, по железной дороге ходят многочисленные товарные поезда, вдобавок к ежедневно курсирующему по маршруту экспрессу, так как низкий и долгий (ностальгический?) вой этой сирены раздается каждые полчаса. Железнодорожные пути проходят в такой близости от дома, что в ночной тишине кабинета-библиотеки, где я пишу эти строки, отчетливо слышен ритмичный перестук колес на стыках рельсов… По мере приближения поезда шум все усиливается, ширится, нарастает, словно целый рой джиннов вырвался из бутылки, достигает высшей точки, а затем постепенно стихает… Требуется более двух или даже трех часов, чтобы проехать среди плантаций миндальных деревьев, среди холмов, поросших сухой, выжженной солнечными лучами травой, затем миновать пригородную промышленную зону с ее заводами, чтобы наконец за окутанными туманом скалами увидеть океан. Этот шум прежних лет, этот гул поезда «Париж — Брест», гул детства и воспоминаний, одновременно и будит память о прошлом, и призывает к будущим путешествиям, к покорению больших пространств, всегда таящих в себе некую новизну.

Вчера, когда мы шли по раздавленным маслинам и по крохотным конусам, напоминающим китайские шляпы, тем самым конусам, что сбрасывают, увядая, цветы эвкалипта, одна из моих студенток, родом, как и я, из Бретани, а именно из так называемого Леонэ, только что прочитавшая «Возвращение зеркала», рассказала мне, что ее дедушка и бабушка в период между двумя войнами познакомились и общались кое с кем из де Коринтов, и было это в Бретани, на побережье, неподалеку от Леневена. Речь, должно быть, шла о племянниках графа Анри, о детях Шарля, брате и сестре, теперь уже, разумеется, умерших и не оставивших после себя потомства (ни тот, ни другая). Но те знания, которыми, как она считает, обладает эта юная девушка относительно самого моего героя, ни в коей мере не смешивают мои собственные игральные карты и фишки, весьма, кстати, многочисленные, а иногда и уж слишком обильные, даже излишние, касающиеся отдельных периодов его бурной и путаной жизни, где совершенно неожиданно в тех отрезках времени, когда его существование представляется наиболее стабильным, а имеющиеся сведения — наиболее точными и достоверными, вдруг обнаруживаются вопиющие противоречия, двусмысленности и апории, если позволительно прибегнуть к философскому термину, а также становится известно о неведомых прежде событиях, которые просто невозможно втиснуть в материю, сотканную с таким трудом, о событиях, что внезапно ставят под сомнение совокупность всех известных сведений о жизни де Коринта.

Весьма обширное, объемистое «досье», состоящее из отдельных рассказов, планов, обрывочных записок и заметок, хронологических таблиц и примечаний, еще больше распухло в начале этой весны, бывшей, сказать по правде, осенью, потому что я находился в Южном полушарии. Прежде чем отправиться в Калифорнию, я воспользовался тем, что проводил в Национальном институте кинематографии в Буэнос-Айресе семинар, посвященный изучению моих фильмов, и воспользовался я этим временем для того, чтобы попытаться разыскать следы графа де Коринта после его драматического отъезда из Уругвая и понять, что же он делал в те несколько недель, какие последовали за исчезновением (таинственным? загадочным?) Мари-Анж, его так называемой невесты с бесцветными, бледными губами.