Читаем Романески полностью

Здесь я задаюсь вопросом: по какой причине мой рассказ столь внезапно прервался двумя страницами ранее? Я полагаю, что произошло это потому, что видение тогда исчезло, растаяло точно так, как исчезает изображение чуть испуганной ундины, когда на водную гладь набегает легкая рябь под действием нарождающегося северо-западного ветра, та рябь, что сейчас как раз пробегает по воде верхнего пруда. Прежде всего в неясном то ли свете, то ли полумраке сумерек начали истаивать, растворяться волки, сидевшие на низко нависавших над дорогой ветвях, их и без того смутные очертания начали распадаться на отдельные клочки серого тумана, а затем то же самое произошло с выстроившейся треугольником стаей, что неслась по пятам за белым, почти бесцветным от ужаса конем, беззвучно перебирающим ногами и вроде бы скачущим галопом, но, однако, не двигающимся с места… А потом улетела, растаяла и Манрика в белом воздушном платье, исчезла как раз в тот миг, когда внимание всадника внезапно было отвлечено резким поворотом лесной дороги…

На месте лихого и элегантного капитана де Коринта, кичившегося своими начищенными до блеска сапогами, красными штанами и френчем стального цвета с золочеными пуговицами, теперь был всего лишь стареющий граф Анри, сидящий перед письменным столом в комнате на втором этаже Черного дома, укутанный в шотландский плед и в который уже раз переписывающий свои военные записки. Сам лес около деревни Волчий Вой вдруг потускнел, там все смешалось, затуманилось, запуталось настолько, что я был вынужден уцепиться взглядом за гораздо более скромный и незамысловатый лес Мениля или, вернее, за более выпуклое, гораздо четче прорисованное, гораздо более реальное, — нестираемое его отражение в зеркале пруда, нерушимое и неувядающее.

Вероятно, я опять прибег к весьма значительному обману, совершил, так сказать, мошенничество в данном вопросе: светло-желтые полосы, очень-очень светлые, перемежающиеся с более узкими сиреневыми или светло-коричневыми полосками, полосы, что прочерчивают небо, и у горизонта, за деревьями парка, сливаются во все более плотные пласты, так вот, эти полосы уже в тот миг, когда я их описывал, были всего лишь воспоминанием, причем воспоминанием о явлении, которое я наблюдал не день и не два, а много дней назад. Я всегда был и по сей день остаюсь совершенно не способным описать то, что вижу у себя под носом, то, что находится у меня перед глазами и под рукой (если бы я за это взялся, ручка тотчас выпала бы у меня из пальцев), а все потому, безо всякого сомнения, что мне не хватало бы очень важного воображаемого параметра: параметра абсолютного духа и абсолютного смысла. И я недалек от мысли, что в напряжении, жестокости и неистовой силе изображения или сцены, зафиксированных памятью, в следах, оставшихся после ночного кошмара, в ощущениях, возникших при внезапном пробуждении ото сна, в возникающем у бодрствующего человека живом и отчетливом видении, увиденном внутренним зрением, но настоятельно желающем стать явью, — то есть в видении, чья очевидность становится непреложной, — гораздо больше подлинности, реальности, чем в большинстве событий и вещей повседневной жизни, непостоянных, непрочных, ненадежных, ибо их постоянно подстерегает и разрушает небытие, ничто.

Мне прекрасно известно, что только благодаря тому, что в моем сознании есть небытие (этот пустой, полый центр в золотом кольце, выкованном Альберихом), передо мной может упасть покров с целого мира, того самого мира, что мое опустошенное существо исторгает из себя и реализует, осуществляет и осознает. Но этот мир, мир, в котором мы живем и делаем вид, будто верим в его прочность и устойчивость, напротив, оказывается во власти тревожных мыслей именно по причине природы своего происхождения (из небытия, я хочу сказать, того небытия, о котором этот мир хотел бы забыть), а потому этот мир тотчас же оказывается под подозрением в неблагонадежности, в неустойчивости и непрочности: он берет свое начало, он родился из полного отрицания и грозит тотчас же к этому радикальному отрицанию и вернуться. Хайдеггер пишет, напоминая нам следующее: «У меня появляются тому неопровержимые доказательства, изобличающие истину, как только я сталкиваюсь с самым обычным беспричинным страхом, с самой обычной тревогой по поводу пустяков, тем самым страхом и той самой тревогой, которые сначала выявляют и обнажают странность так называемого реального мира, а вскоре и уничтожают его». Но, однако же, сей так называемый реальный мир остается здесь вокруг нас, упрямо-стойкий и одновременно зыбкий, непрочный, колеблющийся, лишенный опоры, повисший в воздухе между своим собственным воцарением на веки вечные и окончательным исчезновением навсегда.