Читаем Романески полностью

Утром 20 ноября 1914 года, как мы помним, лихой капитан де Коринт пересекает лес в окрестностях деревни Волчий Вой, восседая на белом коне, чьи копыта практически беззвучно ступают по скрытой под слоем опавших листьев земле, в надежде догнать капрала Симона, внезапно отправленного из расположения части в качестве конвоира при очень юной и слишком хорошенькой арестантке по имени Кармина, которую местные крестьяне обвиняют в шпионаже, а раньше подозревали в том, что она ведьма. Граф де Коринт, опасаясь того, что заблудился в лабиринте просек и вроде бы никуда не ведущих дорог (Holzwege — ложный путь, как говорят по-немецки лесорубы в Лотарингии), оставил своего ординарца на одном из перекрестков в довольно двусмысленном положении: то ли в качестве часового, то ли в качестве своеобразного «памятного знака», а сам в одиночку поехал, как он считал, на юго-восток. Он только что повстречал на дороге шедшую ему навстречу лошадь, что сама по себе, без возницы, с трудом тащила пустую телегу с намалеванным на переднем борту белым мальтийским крестом, хотя и полустертым, но все равно легко узнаваемым, крестом, который, как сказали де Коринту при отбытии из части, служил главным отличительным знаком телеги, за которой он гнался с самого рассвета.

Как ни удивительна эта неожиданная встреча, она, однако, все же вроде бы свидетельствует о том, что в конце-то концов всадник находится на верном пути. Но офицер не желает возвращаться назад, чтобы предупредить оставшегося на перекрестке солдата, от которого его уже отделяют несколько километров, ибо он опасается потерять при этом драгоценное время: он предчувствует, что разыгралась какая-то неожиданная, никем не предвиденная драма, или что с капралом Жан-Кёром Симоном, прозванным его товарищами по казарме Симоном-Сердечком в насмешку над его чувствительностью «мечтателя» или «поэта», приключилось что-то очень неприятное, свидетельством чему может служить эта лошадь, возвращающаяся сама по себе в стойло и влекущая телегу, в которой, однако, уже нет пленницы, да и конвоира тоже поблизости нигде не видно. Итак, де Коринт продолжает двигаться вперед в избранном направлении, пустив коня рысью и опасаясь на каждом крутом повороте дороги либо напороться на засаду, либо попасть в неведомую ловушку, либо оказаться свидетелем какой-то жуткой сцены или пренеприятного зрелища.

И действительно, вскоре глазам капитана открылась совершенно необъяснимая и непонятная картина. Он остановил своего скакуна столь грубо и резко, что тот встал на дыбы, молотя по воздуху передними копытами. Перед де Коринтом простиралась лесная поляна, возможно, образовавшаяся когда-то в этой чаще в результате случайного лесного пожара, причиной которого в свой черед была неосторожность в обращении с огнем, проявленная угольщиками, пережигавшими древесину деревьев различных пород на уголь. Плотный ковер из вереска и короткой жесткой порыжелой травы покрывает всю поляну, зажатую между окружающими ее скалами, где в расселинах там и сям торчат засохшие деревья — скорее всего дубы, — не сгоревшие во время пожара, но погибшие, и их оголенные от коры стволы, как и толстые узловатые ветви, которые попеременно то нещадно жгли солнечные лучи, то поливали дожди, то трепали ветры, в конце концов приобрели одинаковый жемчужно-серый оттенок и стали на вид удивительно гладкими, словно отполированными.

В самом центре поляны, где образовалось как бы небольшое углубление, на переднем плане, прямо на земле лежит французский солдат в мундире драгуна. На правом виске у него зияет свежая, алеющая кровью рана. Его сведенные судорогой пальцы продолжают сжимать рукоятку пистолета, чье дуло тускло поблескивает рядом с ним, между двумя кустиками отцветшего клевера. Над его неподвижной, не вздымающейся от дыхания грудью склонила голову лошадь, видимо, абсолютно невредимая и, без сомнения, его собственная, она почти касается мордой синего френча солдата, выпуская из ноздрей струйки теплого пара, словно желает тем самым вернуть хозяина к жизни. Немного дальше, справа от француза, застыл в седле прусский улан с нашивками лейтенанта, восседающий на огромном вороном жеребце и с горечью или с грустью, и жалостью, и печалью… взирающий на распростертого на земле всадника.