Читаем Романески полностью

Этим февральским утром, когда я перечитываю предыдущие строки после нескольких дней перерыва в работе, я поднялся не так поздно, как обычно. Я стою у моего любимого окна, того, что выходит на юг и чья глубокая, очень глубокая, обшитая деревянным панелями и отделанная лепкой амбразура находится рядом с концом огромного, старого, сделанного еще чуть ли не во времена «возвращения из Египта», то есть во времена Наполеона, письменного стола из красного дерева, правда, уже отчасти выцветшего и утратившего свой цвет под действием солнечных лучей; я стою около стола, заваленного черновиками моей рукописи, черновиками, что я пишу и один за другим отвергаю, и смотрю на юго-восток, где созерцаю все те же горизонтальные чередующиеся полосы, чернильно-фиолетовые и бледно-желтые — что тянутся там, в той стороне, где по идее должно взойти солнце.

Благодаря оттепели лед на всех водоемах окончательно растаял. А ведь за две недели сильных морозов лед на прудах стал таким толстым, что коровы, забредавшие с соседних пастбищ, могли спокойно по ним разгуливать — оставляя на тонком слое припорошившего лед снежка отчетливые вилообразные следы раздвоенных копыт, — разгуливать безбоязненно, хотя до дна там метра два-три, но лед ни разу не то что не треснул, но даже не хрустнул. В самом низу отделанного гранитными плитами фонтана, в том углу, что примыкает к розарию, постепенно образовался довольно большой застывший каскад в форме расположившихся диковинным веером белых сталагмитов, полых внутри, словно трубы органа, так как вода из источника продолжала течь и протачивала их, и прошло много дней, прежде чем этот каскад полностью растаял.

Зеркала вод на прудах сейчас абсолютно гладкие, без единой «складочки или морщинки», и зимний сад отражается в них столь точно и полно, что отражение даже кажется гораздо более живым и правдивым, чем оригинал: этот отраженный пейзаж кажется только что вымытым, еще блестящим оттого, что на нем нет ни пылинки, кажется почти сверхъестественным из-за его прозрачности и чистоты. Композиция отраженного пейзажа гораздо интереснее, чем композиция пейзажа истинного: все дело в том, что довольно темный, мрачный холм возвышается за деревьями, доходя примерно до трех четвертей их высоты, а высоты они вполне приличной, хотя здесь и нет деревьев старше ста лет, но этого холма совершенно не видно на отраженном пейзаже, словно взгляд человека направлен с низкой точки, от кромки воды, а не с точки, находящейся двадцатью метрами выше, чем поверхность водоема.

На этой сверкающей и блистающей отраженной картине спутанные и переплетенные ветви и стволы лип, ясеней и грабов — так как старые больные вязы были вырублены на этом участке точно так же, как и повсюду, — четко выделяются черными линиями на фоне ясного неба, исчерченного сиреневыми и бледно-желтыми полосами цвета китайской нанки. Между толстыми стволами деревьев можно разглядеть хорошенькую девушку из белого мрамора (на самом деле сероватого, да вдобавок еще и окрашенного в зеленоватый цвет растущими в пруду водорослями), однако отраженная статуя нимфы, утопившейся из-за того, что она уж слишком пристально рассматривала свое изображение и в конце концов нырнула в воду вниз головой, лишена цоколя, что в реальности возвышается прямо под круглой аркой из темного гранита, возведенной только прошлым летом, но уже успевшей обрасти мхом.

Если смотреть на статую девушки издали, то кажется, что она совершенно нагая. Если же подойти поближе, станет заметно, что она одета (если так можно сказать) в невесомую, неосязаемую и почти незаметную рубашечку, весьма «интимно» прилипшую к ее нежному тельцу в самых интересных местах, словно нимфа только что искупалась или приняла ванну. Девушка является олицетворением стыдливости, так, по крайней мере, утверждал «работорговец», доставивший и вручивший мне товар. Однако движение рук, поднятых к личику, только подчеркивает ее юные прелести, вместо того чтобы скрывать их от нескромного взора, подобно тому, как изображала целомудрие Фрина перед своими строгими судьями. И на этом умненьком личике, едва прикрытом «ширмой» изящных запястий и тонких пальцев, проступает еле заметная, почти неуловимая (боязливая?) улыбка.