Читаем Романески полностью

Воспрянув духом, девушка словно ожила, она одним сильным, ловким прыжком перемахнула через свою так называемую «ванну» и принялась быстро-быстро карабкаться по камням, стремясь выбраться из ямы. Но стены котловины были почти отвесными, а кое-где и с нависающими над ямой выступами, так что здесь не нашла бы себе точки опоры даже горная козочка. И вот, добравшись до середины стены и не имея возможности подняться хотя бы еще чуть-чуть, но и не имея возможности спуститься, девушка, стоя на носочках и вытянувшись в струнку, доверчиво отняла от камня правую руку и подняла ее вверх, протянула своему столь чудесным образом явленному ей рыцарю-защитнику, посланному самим Провидением.

Капитан де Коринт, только что спешившийся, наклоняется над краем кратера, созданного самой природой в толще сероватого туфа, и не без труда в конце концов захватывает в ладонь тонкие изящные пальчики, с такой мольбой устремленные ему навстречу. Как только девушка судорожно вцепляется в его руку, он вытаскивает ее наверх, причем, к своему удивлению, проделывает это без малейшего усилия, так как малютка оказывается легкой словно пушинка, что повергает драгуна в недоумение, ибо подобная сказочная легкость как-то не согласуется с ее телосложением; правда, он должен признать, что невероятная ловкость этой циркачки служит ему большим подспорьем. Едва ноги Манрики касаются земли, как она бросается офицеру на грудь и вцепляется ручками в его форменный френч в трогательном порыве благодарности и не то беспомощности, не то самозабвения. Ее гибкое тело, похожее на побег лианы, крепкое и в то же время податливое, горит словно в лихорадке, от него пышет жаром, словно у Манрики высокая температура или она охвачена безумной, смертельной тревогой, смешанной с непреодолимым стыдом и непередаваемым волнением, или, напротив, она вся горит, опаленная нечистым пламенем адского костра, как если бы какая-то неведомая сила только что выбросила ее из жерла вулкана…

И для кого я это все рассказываю? И для чего? Эти разрозненные, бессвязные картины и образы, которые я терпеливо пытаюсь связать воедино, в некую непрерывную — и постоянно рвущуюся — нить, приходят из моего детства, когда в моей памяти запечатлелись отрывочные и стыдливые рассказы о событиях ужасной войны, еще такой близкой для членов нашей семьи в ту пору, когда мне было лет восемь, и оставшейся такой же близкой, незавершенной до конца 1930-х годов (тогда уже вызревал новый франко-германский конфликт), рассказов, что время от времени повторялись по вечерам, за ужином, на улице Гассенди, когда папа возвращался из своей картонажной мастерской. Рассказы об ужасах прошедшей войны перемежались с историями о предполагаемых шпионах и шпионках, всякий раз порождавшими бурные споры, с рассказами о проявлениях беспримерной отваги, храбрости и мужества, о легендарных подвигах, о которых сообщалось, например, в «Иллюстрасьон», где в качестве «версий» предлагались гравюры, выполненные сепией, гравюры причудливые, несколько фантасмагоричные, вроде той знаменитой гравюры, где был изображен подполковник Анри де Коринт, летевший в атаку во главе своих драгун с саблей наголо…

Случилось это, должно быть, в июне 1940 года, а не в годы Первой мировой, ибо тогда, даже в самом конце, то есть осенью 1918-го, — как мне кажется — де Коринт был всего только майором. Но все смешалось у меня в голове, все перепуталось… Мой отец умер более десяти лет назад, и я, увы, не могу сопоставлять и сравнивать мои воспоминания с его воспоминаниями, к концу его жизни ставшими смутными, нечеткими; я не могу сопоставлять с ними отрывочные, разрозненные картины и образы, которым я при методичном, тщательном и скрупулезном обдумывании и осмыслении мог бы придать какую-то связность, быть может, и искусственную, а быть может, даже и обманную, ложную, жульническую.

Возвратившись в Мениль после двух с половиной месяцев преподавания в Сент-Луисе, на берегах Миссисипи, вечно несущей свои мутноватые воды, я вновь обосновался за моим большим письменным столом в так называемом стиле Елисейского дворца, чьи подернутые зеленоватой патиной части отделки приобрели серовато-желтый оттенок в тех местах, куда часто падают солнечные лучи. Сегодня 31 декабря 1986 года. Я смотрю в окно, выходящее на юг (на втором этаже), то есть в то, что находится справа от меня, менее чем в метре от массивной бронзовой раковины, укрепленной на углу стола, и вижу, что на оголившихся ветвях буков расселись вороны. Они тоже вернулись в Мениль на зиму.