Читаем Романески полностью

Дав столь малоубедительный ответ, девушка вскакивает на ноги, вскакивает легко, стремительно, мощно, уверенным прыжком опытной балерины. Затем она опускается перед все еще восседающим в седле драгуном в настоящем очаровательном придворном реверансе, придерживая руками юбку и растягивая собранную в складки материю как можно шире. Становится совершенно очевидно, что она нагло и бесстыдно лжет: ее свободная блузка, так же как и юбка с широким поясом, свежевыстираны и свежеотбелены, это верно, но верно и то, что они не только хорошо просушены, но и выглажены. Странно, но ткань осталась абсолютно белой, без единого сероватого пятнышка, и к тому же совершенно гладкой и в том месте, где она соприкасалась с камнем, когда девушка стояла на коленях.

Не сосредотачивая внимания на этих противоречиях, весьма и весьма странных, де Коринт с восхищением, смешанным с изумлением, взирает на стройный силуэт, достойный кисти Миньяра или Грёза. Талия у девушки на редкость тонкая (ее вполне мог бы обхватить ладонями мужчина, и она бы прекрасно там «уместилась»), и тонкость этой талии особенно подчеркивают довольно крутые бедра, нежная выпуклость живота, ложбинка между ног, мягкая округлость ягодиц. Тонкость и изящество лодыжек и всей стопы позволяют предположить, что и ляжки у нее не толстые и тяжелые, а крепкие, плотные. Ниже выреза «лодочкой», обнажающего белое горло и молочно-белые плечи, юная грудь натягивает и даже распирает корсаж, и справа, там, где проходит пройма, чуть приоткрывается подмышка и начало нежного холмика груди.

— А если бы вас здесь не было, — продолжает девушка-подросток, верно угадав, что многоопытный эксперт сейчас раздевает ее глазами и оценивает все ее стати, — я бы разделась догола и влезла бы в воду, чтобы искупаться.

— Принимать ванну в ледяной воде?

— Вода здесь никогда не бывает холодной, все как раз наоборот! Ведь из скалы бьет горячий источник… Иногда, в морозы, над этой ложбиной даже поднимается пар. Спускайтесь ко мне, искупаемся вместе, и вы сами убедитесь…

Разумеется, девушка несет какую-то чушь, по крайней мере в том, что касается ее собственных действий, как она их описывает. Зачем же нужно было надевать якобы выстиранные «вещички», если она намеревалась «совершить омовение», то есть искупаться в крошечном водоемчике, что и предлагает безо всякого стыда проделать вместе с ней и офицеру? Как бы ни сгорал Анри де Коринт от желания посмотреть, как девушка будет «заниматься своим интимным туалетом», и даже помочь ей в этом деле, он все же начинает ощущать смутную тревогу, в его душу закрадываются неясные подозрения, что его заманивают в ловушку, куда он вот-вот попадет. Капитан предпочитает занять несколько выжидательную позицию и говорит:

— Ты что-то уж слишком далеко забралась от своей деревни.

— О какой деревне вы говорите? Здесь нет никакой деревни. Я живу вместе с угольщиками, в двухстах метрах отсюда (и она, небрежно взмахнув рукой, указывает куда-то себе за спину). Когда вы ехали сюда, вы разве не слышали стука топора? Но теперь среди лесорубов остались лишь старики, все настоящие мужчины ушли на войну…

— А ты не боишься?

— А чего мне бояться? Или кого? Быть может, вас?

— О, разумеется, меня бояться не следует… Нет, я имею в виду войну… Тебе не страшно, что идет война?

— Ах да, война… Ну да, она идет, она продолжается, но она нас не касается… Это не наше дело… А рукопашные схватки и штыковые атаки не представляют для нас, праздных зрителей, большой опасности.

Подобная возмутительно-легкомысленная оценка многочисленных кровопролитнейших наступлений, отходов и контрнаступлений, свидетелями которых стали обитатели окрестностей Леса Потерь после сражения на Марне, то есть в течение последних двух с половиной месяцев, еще больше настораживает и приводит в замешательство капитана де Коринта, которому кажется, что он только-только очнулся от какого-то странного сна, более похожего на оцепенение и морок.