Читаем Романески полностью

Робкий и скромный кавалерист чувствует, что краснеет до ушей, вспыхивает мгновенно и ярко, как это бывает только с блондинами. Он злится на самого себя за столь недостойное поведение, а заодно, естественно, и на Мину. Однако ничего нового для него в таких комплиментах нет, ведь уже далеко не в первый раз он слышит от молоденьких девиц нечто подобное. Неужто эта юная ведьма повергнет его в большее смущение, чем все остальные? Неужто она волнует его больше других? Он мучительно ищет какую-нибудь колкость, чтобы как следует наказать нахалку, но не находит ничего, кроме грубоватой глупости.

— Ну, ты сама-то не такая уж и красотка, знаешь ли!

— Так, значит, и не стоило краснеть, словно ты девственник! А потом, ведь ты еще ничегошеньки не знаешь, ведь ты еще не видел меня абсолютно голой, Жоли-Кёр, желающий, чтобы тебя называли Пьером!

На сей раз бедняга капрал заливается краской так, что становится алее своих алых форменных штанов. Итак, его настоящее имя уже стало известно в деревне? Похоже, что так… Видно, правду говорят, эта девка — настоящий дьявол!

Какое-то время пленница и ее страж движутся вперед, не глядя друг на друга. Оба пребывают в дурном расположении духа, раздражены и упорно хранят молчание. А денек-то выдался просто чудесный, стало тепло, почти жарко. Опавшие листья, желтые, оранжевые и красные, покрывают землю пестрым влажным ковром, от которого пахнет осенью, коричневатым мхом и мелкими грибочками, источающими какой-то островатый, мускусный аромат. На обочине дороги по-прежнему суетится болтливая славка.

— Мне хочется сделать пипи, — неожиданно заявляет полудевушка-полуребенок.

— Ну так делай в штаны, — отвечает капрал тихо и зло, но ему тотчас же становится стыдно за свое хамство.

— Ты стараешься меня унизить, как я понимаю, — говорит Кармина, и в ее голосе слышится горький упрек, — но я расскажу военному судье про твою жестокость и незаслуженные издевательства, как только мы доберемся до города. И ты будешь расстрелян, как того требует устав.

Она говорит так, как говорила бы маленькая девочка, обещая пожаловаться мамочке на неловкие заигрывания своего маленького приятеля. Затем, немного помолчав и вновь делаясь нежной, ласковой, очаровательной, чуть смущенной, взволнованной, она, с явной ноткой чувственности в голосе, как будто бы что-то обещая, говорит:

— Ну я тебя очень прошу, Жан-Кёр. Девушки ведь не делают этого стоя, ты же знаешь. А я даже не могу присесть, потому что штаны такие узкие, да и руки у меня связаны за спиной, к тому же еще и телега все время подпрыгивает на ухабах. Ну прикажи же лошади остановиться. Помоги мне слезть на землю. Я тебя не задержу, управлюсь мигом.

Капрал Симон взвешивает все «за» и «против», но никак не может принять решение. Ничего подобного не предусмотрено в тех строгих положениях устава, что отпечатаны крохотными буковками на последней странице его солдатской книжки в уже изрядно потрепанном желто-зеленом переплете, где почти каждый параграф заканчивается угрожающими словами, напечатанными заглавными буквами: «Нарушение карается понижением в звании или смертью!»

Чувствуя, что парень глубоко задумался, черноволосая сирена вновь заводит свою песню:

— Ты можешь совершенно не бояться, что я сбегу. Ты ничем не рискуешь, ведь эти наручники так мне мешают. С руками, заломленными за спину, да еще и скованными этими железками, не больно-то быстро побежишь. А если уж ты хочешь еще подстраховаться, ты можешь взять вожжи, чтобы держать меня на привязи, когда я буду делать пипи, как будто я твоя маленькая собачка и ты выгуливаешь меня на поводке.

Жан-Кёр Симон чувствует, что пылает уже весь, целиком (в физическом смысле, я хочу сказать, ибо жар, первоначально опаливший его лицо, уже спустился ниже и опалил шею, грудь, живот). Эти жалобы и заклинания кажутся ему не только нелепыми и несуразными, но и неуместными, даже неприличными. Внезапно в его памяти всплывает одна пикантная сцена из его собственного отрочества, не такого уж и далекого… Он вспоминает девочку по имени Анжела, которая при соучастии и пособничестве Коринны развлекалась тем, что дразнила парней и мальчишек, возбуждая их желания по вечерам летом или во время сбора урожая. Но капрал Симон довольно быстро начинает испытывать угрызения совести. Ведь, в конце-то концов, нет ровным счетом никаких доказательств виновности этой красивой девушки в преступлении, в котором ее обвиняют. Жандармы сами ему об этом сказали. И в любом случае международные конвенции обязывают обращаться с пленными гуманно, в том числе и с пленницами, уж в этом-то не может быть и тени сомнения…

— Поторопись же, — униженно молит капрала девица жалобным, надломленным голоском, переминаясь с ноги на ногу.