Читаем Романески полностью

Голосок у девушки звонкий, чистый, прозрачный, мелодичный, в нем сейчас нет ни единого отголоска злости или обиды. Он столь же гармонично смешивается с лесными шорохами и звуками, словно это воркует где-то в вышине горлица, воркует в этот обманчиво-теплый, будто бы весенний день столь же обманчивого затишья между боями, всего лишь затишья, но не мира; он звучит как-то очень проникновенно, задушевно, интимно, как голос хорошей давней знакомой, и, однако же, чуть более нежно и мягко, чем следовало бы, так что можно заподозрить, что за его бархатистостью и мягкостью скрывается некий тайный смысл или умысел: призыв, очарование, предостережение… О, берегись, невинный и простодушный кавалерист!

— Как тебя звать?

Симон колеблется, отвечать или нет. Потом, после минутного размышления он приходит к выводу, что эти сведения не являются военной тайной.

— Симон, — отвечает он, оставаясь по-прежнему настороже.

— Это твое имя или твоя фамилия?

— Это моя фамилия, — отвечает всадник.

— А по имени-то тебя как звать?

При крещении родители нарекли его Жан-Кёром. Как в мэрии, так и в церкви весьма благосклонно отнеслись к сочетанию в имени младенца имени Святого Иоанна Евангелиста и одной из главных святынь католической веры: Сердца Иисусова. Но сам капрал Симон не любил свое имя, оно казалось ему несколько смешным и каким-то излишне нежным, скорее женским, чем мужским. Хорошенькая кузина Симона, которую при крещении нарекли Коринной, прибегнув к созданию ее имени примерно по той же схеме, что и при выборе имени для мальчика, то есть упомянув все то же Сердце Иисусово и Святого Иннокентия, частенько называла его Жоли-Кёром, то есть красавчиком и сердцеедом, а все потому что у него красивое, привлекательное, миловидное лицо и оно очень нравится девушкам. Разумеется, говорила она так не со зла и не ради насмешки, а скорее для того, чтобы ему польстить и выказать свое благорасположение, но самого Симона это просто бесило. К счастью, здесь и сейчас ничто не обязывало его называть свое настоящее имя, что он делал всегда с чувством глубокого стыда. Кстати, Сим о-ну приходит в голову, что он, быть может, даже должен солгать, если эта обольстительная и столь вызывающе ведущая себя пленница и в самом деле шпионка.

— Меня зовут Пьер, — говорит он, по-прежнему не расслабляясь.

— А я Кармина, но дома и в деревне меня зовут просто Миной. Тебе нравится? Правда, мило?

Не получив ответа, девушка после непродолжительного молчания задумчиво, чуть растягивая слова, добавляет:

— А вот мужчины говорят, что я — Кармен.

Затем, убедившись в том, что при помощи всех «авансов» ей никак не удается вывести своего стража из состояния крайней сдержанности и предельной осторожности, граничащей с враждебностью, она шепчет своим теплым, проникновенным, ласковым, хотя и довольно низким голосом:

— Что касается тебя, то я могла бы подумать, будто тебя зовут Жозефом.

Однако капрал не замечает сего намека на героя Мериме или еще более прозрачного намека на библейского Иосифа, привлекшего внимание жены Потифара. Вполне возможно, девчонка-подросток и не знает ни истинной истории Иосифа, сына Иакова и Рахили, ни истории дона Хозе. Быть может, она и сказала-то все это только потому, что уже слышала, как произносили это имя с насмешкой и издевкой другие, подтрунивая, зубоскаля, а то и глумясь над кем-то. Сам же Жан-Кёр думает о том, что имя Кармен звучит на испанский лад, а Мина — совсем по-немецки, в связи с чем все дело ему представляется все более и более подозрительным. Чем острее ощущает парень волнение и смущение при виде этого полуоткрытого рта и этого тела, при звуках этого голоса, тем больше его мучает сознание необходимости исполнить воинский долг. Он догадывается, что она нарочно иногда шевелится, чтобы еще больше «завести» его. Под предлогом желания сохранить равновесие она слегка вытягивает свою тонкую грациозную шейку то влево, то вправо, изгибает стан, напрягает бедра, раздвигает ноги. Юношу все больше и больше охватывает желание, но одновременно с этим томительным чувством возрастают его недоверие и настороженность. Потом он принимается размышлять и начинает воображать, что подобная ситуация, может быть, и обернется ему на пользу и сослужит добрую службу его чести солдата, а то и обеспечит ему воинские почести. Разве совершит он что-либо незаконное, если воспользуется собственными несомненными достоинствами в глазах девицы, чтобы разузнать побольше о предательской деятельности обвиняемой? Ведь если он ее соблазнит, то она, быть может, доверит ему кое-какие секреты, а быть может — кто знает? — выболтает и военные тайны противника, сообщит сведения, которые будут очень и очень полезны офицерам нашего штаба.

Симон довольно долго обдумывает, какой же задать девице вопрос, чтобы приступить к делу, и начинает издалека, чуть менее суровым тоном:

— Ты говоришь о мужчинах. Похоже, они тебе нравятся?

— Да, иногда, если они высокие и сильные, да к тому же еще и красивые, вроде тебя!