Читаем Романески полностью

Девице же, вероятно, на самом деле приписывали все преступления и грехи из-за ее «дьявольской красоты», сочетавшейся с ранней чувственностью, опасной, мощной и разрушительной (столь ненавистной женщинам, как ревнивым красоткам, так и старым святошам, однако и у мужчин порождающей чувство страха даже в тех случаях, если они без зазрения совести пользовались ее плодами); за оба эти качества в стародавние времена ее непременно осудили бы на смерть, объявив ведьмой, суккубом, демоном в женском обличье и приспешницей Сатаны. Вполне возможно, командир воинской части и не стал бы поддерживать обвинение против девушки или быстро снял бы его (так как все вино было выпито, и не осталось ни капли, чтобы сделать анализ на присутствие наркотика), если бы не отчаянное сопротивление девицы при задержании, ибо подобное поведение показалось в конце концов очень подозрительным.

Итак, на заре капрал Симон, закинув винтовку за спину, отправился верхом сопровождать пленницу, которую на его попечение передали два жандарма вскоре после ареста. Я уже описывал появление девицы, когда ее с двух сторон крепко держали за руки повыше локтей двое мужчин, трепещущую и задыхающуюся от страха и возбуждения, в защелкнутых на запястьях новеньких наручниках, хромированные стальные челюсти которых блестели под утренним солнцем. Все это осталось неизменным, и возвращаться еще раз к данному вопросу не стоит. Два пехотинца подняли девушку и втолкнули в повозку, обычную телегу для перевозки навоза, где она осталась стоять, то ли из гордости, то ли потому, что лелеяла слабую надежду при первой возможности попытаться сбежать, несмотря на закованные руки, то ли для того, чтобы таким образом еще раз заявить о своей невиновности.

Итак, девушка стоит в тележке, без видимых усилий сохраняя равновесие и не прислоняясь к бортам в поисках опоры даже в те мгновения, когда деревянные колеса телеги, влекомой тощей, изможденной серой лошадью попадают в колею или выбоину и повозка подпрыгивает, сотрясается, скрипит и скрежещет. Однако у этой клячи есть одно несомненное достоинство: она идет вперед сама по себе. Возницы в телеге нет, вожжи брошены, и так как лошадь очень стара, она и пользуется предоставленной свободой, чтобы медленно-медленно брести по дороге с низко опущенной головой, создавая яркий контраст с гордой осанкой «пассажирки». Капрал Симон, сын крестьянина (его отец — виноградарь из департамента Эро), был выбран для выполнения сего не слишком приятного задания, потому что он умел править лошадью на расстоянии, то есть заставлял ее повиноваться звукам своего голоса, каковым даром он и пользовался, двигаясь на своей лошадке тихим, размеренным шагом немного позади, около плохо смазанного поскрипывающего колеса.

Погода стоит прекрасная, слишком теплая для этого времени года. Туман рассеялся очень рано, и веселое, ласковое солнце пронизывает своими где прямыми, где косыми, а кое-где и собранными в пучки лучами прогалы между стволами деревьев и низко нависающими над дорогой ветвями. Лес, состоящий в основном из буков и молодых вязов, еще мало похож на зимний, так как на ветвях тут и там подзадержались порыжевшие и потемневшие листья. В ходе боев лес пострадал лишь частично, местами, и птицы щебечут в вышине, как в мирное время. Маленькая пташка, вроде бы славка, сопровождает «путешественников», то перепархивая с одного кустика на другой, то опускаясь на обочину дороги, то улетая вперед, чтобы немного передохнуть в нескольких метрах от телеги на тонких, образующих сложный узор веточках, на которых висят, словно четки, цепочки капелек росы.

Пичужка что-то тоненько, тихонько насвистывает, издавая отрывистые звучки, состоящие из двух-трех нот, или иногда «выговаривая» коротенькие музыкальные «фразы», чуть более сложные. Можно подумать, что она что-то рассказывает, как ребенок, который еще только учится выговаривать отдельные слова и складывать из них еще даже не рассказ, а так, разрозненные отрывки, затем надолго умолкает и, немного помолчав, продолжает вести свои бессвязные речи, следуя, без сомнения, какой-то своей внутренней логике, неуловимой и непонятной для взрослого. И у капрала Симона порой даже возникает впечатление, будто птичка пытается передать ему какое-то сообщение. Подобные мысли заставляют его улыбаться. Девушка, стоящая в повозке, совсем рядом с ним, мало-помалу успокоилась. Она поворачивается лицом к своему стражу и тоже улыбается, улыбается ему вкрадчивой, обольстительной улыбкой чуть приоткрытого ротика, чем приводит молодого кавалериста в замешательство. Она, разумеется, замечает, что парень смущен и взволнован. Кокетливо состроив ему глазки и вдобавок похлопав черными длинными ресницами, она спрашивает:

— Как тебя звать?