Читаем Роковое время полностью

И все же он прав: чтобы найти верные слова, нужно самому испытать все то, что хочешь выразить ими. Вяземский был адъютантом Милорадовича и получил за Бородино «владимира» с бантом, Федор Глинка шел в бой под взорами великого Кутузова, Батюшков вынес с поля раненого генерала Раевского и взял на память пулю, извлеченную из его груди, – в их стихах нет никакой звонкой дребедени. Да и о войне они пишут мало. Впечатления следует переварить, как сытный обед, чтобы скороспелые вирши не походили на отрыжку. Не спешить! Стихи должны настояться, точно хорошее вино, тогда в них появятся и вкус, и крепость. Однако, пока ты молод, нужно торопиться жить, насыщаться впечатлениями впрок, чтобы под старость питаться ими, обращенными в воспоминания. Кюхельбекер сейчас в Пьемонте, где тоже вспыхнула революция! Надеялся ли он, соглашаясь на секретарскую должность, от которой отказался ленивый Дельвиг, увидеть воочию великого Гёте, говорить с ним, затем отправиться на родину Миньоны[72] и стать свидетелем великих событий? Возможно, наш «пушкарь Клопшток» встретит в Пьемонте «Косого Маркиза» – Сильвера Броглио, который сразу после выпуска уехал на родину. Теперь он должен быть непременно в рядах патриотов!

Когда в лицейских коридорах распевали эту «национальную песню» на голос «Певца в стане русских воинов», никто и подумать не мог, что в ней заключено пророчество…

Пушкин вернулся к своему письму.

«Странная картина! Два великих народа, давно падших в презрительное ничтожество, в одно время восстают из праха – и, возобновленные, являются на политическом поприще мира. Первый шаг Александра Ипсиланти прекрасен и блистателен. Он счастливо начал – и, мертвый или победитель, отныне он принадлежит истории – 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! – завидная участь».

Участь завидная, но кто восславит Ипсиланти? Кто станет Певцом в стане греческих воинов?

Ах, если бы не тревога за брата! Левушка умен, и в нем прекрасная душа – вот две беды для молодого человека.

Недели две назад брата и трех его товарищей исключили из Благородного пансиона при Петербургском университете как зачинщиков беспорядков: они требовали переменить учителя, назначенного вместо уволенного Кюхельбекера. Непозволительная дерзость! Тем более что преемник Кюхли выдержал экзамен у инспектора училищ, показав изрядные познания в латинской словесности. Возможно, он и в самом деле образованный человек, но, чтобы стать наставником юношества, мало хорошо знать свой предмет, надобно еще понимать своих учеников. Когда Виля уезжал за границу, Левушка и два его друга явились к нему проститься и взять на память прядь его волос… Ребячество, конечно, но очень трогательно. Теперь в пансионе преподают меньше предметов, зато в комнатах стало больше надзирателей. Левушке скоро шестнадцать; родители, которые в нем души не чают, будут стараться изгнать из его сердца старшего брата, чтобы и младший не повторил его судьбу. Тщетная предосторожность! Судьба его еще не сбылась, и знать ее наперед не дано никому. Быть может, и его имя начертают на памятных скрижалях…

Что-то промелькнуло за окном. Пушкин взглянул туда – усатая физиономия бади Тодора втиснулась между прутьями решетки, вглядываясь сквозь мутное стекло. Видно, уже пора обедать, – который час?

– Вин акум! – крикнул Александр. – Сейчас иду!

Сунул недописанное письмо в кучу бумаг, валявшихся на столе, и позвал Никиту: «Одеваться!»

* * *

– Я у тебя посижу немного? Обещаю не мешать!

С этими словами Пушкин развалился с трубкой на диване. На нем были какие-то диковинные бархатные шаровары, шитая золотом черная безрукавка, красная феска с черной кисточкой на обритой голове.

Орлов вернулся к своим бумагам, приняв сосредоточенный вид, хотя и знал прекрасно, что Пушкина это не удержит.

– Напрасно ты не был вчера у Маврогени, – скоро послышалось с дивана.

Пушкин пытался выпускать дым изо рта кольцами, но у него не получалось.