Читаем Роковое время полностью

Недели три назад Киселев негодовал на то, что командиром Вятского пехотного полка назначили полковника Павла Кромина (которого, по его словам, нигде иметь не желали), а Пестелю отказали. Царь почему-то благоволит ему и даже крестил его детей. Черт дернул Орлова тогда сказать, что его новый слуга прежде был денщиком у Кромина. Киселев тотчас попросил позвать его и стал расспрашивать, не водилось ли за господином полковником каких-нибудь страстишек. Может, неумеренная любовь к горячим напиткам? К чужим женам? К карточной игре? Солдат мялся, отнекивался, немогузнайствовал – не хотел оговорить Павла Евграфыча. «Хороший человек, просто так в зубы не двинет. Жалованье платил исправно. Справедливость любил очень. Явился к нему в Киеве шпак один и стал требовать денег, которые господин полковник у него якобы взял взаймы и не отдает, да много так, рублей семьсот или более; грозился, в драку полез. Ну, Павел Евграфыч одной рукой схватил его за грудки, а другой стукнул кулаком в ры… по лицу, так что кровь из носу пошла. Ну, тем и кончилось, руки друг другу пожали и разошлись…» Повеселевший Киселев подарил солдату полтину за честность. Эх, слово не воробей… Одному Богу известно, во что превратит эту историю коварный Пестель.

Он не должен сделаться препятствием на пути великого дела! Сегодня 9 марта 1821 года, донесение поскакало в Лайбах, у Орлова – список с него. Надо будет сделать еще один и отправить в Киев Катеньке: пусть тоже прочтет, покажет, кому сама захочет, и перешлет в Москву, где пока еще ничего не знают.

Как не вовремя князь Александр выступил в поход! Царь связан по рукам и ногам обещанием Меттерниху; генерал Пепе скоро разобьет австрийцев, и тогда настанет наш черед идти в Италию. Молодежь уже бурлит от возбуждения. С одной стороны, все грезят о славе и жаждут отличиться, но, с другой стороны, им претит слава гасителей, помогших австрийцам накинуть ярмо на выи свободолюбивых неаполитанцев. Уж лучше воевать с турками за греков и болгар! Подполковник Липранди даже подал отношение о дозволении ему встать в ряды волонтеров итальянской народной армии и настоял на том, чтобы Орлов переслал эту бумагу дальше по начальству. Ох, не миновать ему за это неприятностей…

* * *

«Уведомляю тебя о происшествиях, которые будут иметь следствия, важные не только для нашего края, но и для всей Европы.

Греция восстала и провозгласила свою свободу. Теодор Владимиреско, служивший некогда в войске покойного князя Ипсиланти, в начале февраля нынешнего года вышел из Бухареста с малым числом вооруженных арнаутов и объявил, что греки не в силах более выносить притеснений и грабительств турецких начальников, что они решились освободить себя от ига незаконного, что намерены платить только подати, наложенные правительством. Сия прокламация встревожила всю Молдавию. Князь Суццо и русский консул напрасно хотели удержать распространение бунта – пандуры и арнауты отовсюду бежали к смелому Владимиреско – и в несколько дней он уже начальствовал 7000 войска. 21 февраля генерал князь Александр Ипсиланти с двумя из своих братьев и с князем Георгием Кантакузеном прибыл в Яссы из Кишинева, где оставил он мать, сестер и двух братий. Он был встречен тремястами арнаутов, князем Суццо и русским консулом и тотчас принял начальство города».

Перо летало по бумаге, оставляя на ней мелкие ровные строчки. Пушкин нарочно писал по-русски, сухою краткостью фраз обуздывая свое воображение. И все же из мышиного помета букв перед его мысленным взором рождались яркие картины: однорукий князь в черной венгерке с белыми шнурами, сняв с головы мерлушковую шапку с изображением мертвой головы, преклонил колено и прижал к губам трехцветное знамя, на котором из языков пламени выпархивает алый феникс. Усачи в чалмах и шароварах, с кованой броней на груди и грубыми плащами на плечах, потрясают над головой ружьями и кривыми саблями, издавая воинственные вопли, и сквозь этот шум слышится стук мечей о щиты воинов Леонида…

«Восторг умов дошел до высочайшей степени, все мысли устремлены к одному предмету – к независимости древнего отечества».

Сухой смешок Раевского послышался, словно наяву. Ах, господа поэты! Все-то у вас упиваются восторгом, трепещут, стенают, скрежещут зубами, вместо того чтобы идти в ногу под барабан и убивать врага четким артикулом, как учили. Или вопить благим матом от боли, своими руками заправляя в распоротое брюхо выпущенные кишки.

Александру легко смеяться: они с Николаем уже вошли в легенду после боя под Салтановкой, воспетые Жуковским – Певцом в стане русских воинов.