В митрополии звонили к повечерию, но было еще светло. Пастух гнал стадо коров вдоль канавы, за которой тянулся плетень, преграждавший скоту вход в место городских гуляний. Заходящее солнце ласкало золотистыми лучами верхушки лип, платанов и акаций, которые были еще невысоки; кроны их напоминали недавно вылупившихся цыплят с ярко-зеленым пухом.

Публичный сад за архиерейским домом возник ровно три года назад, после того как Кишинев почтил своим посещением царь, следовавший на встречу с австрийским императором. Однако в планах городского благоустройства парк присутствовал много раньше. Но то ли руки не доходили, то ли некому было издать начальственный окрик, то ли выделенным деньгам нашлось более полезное применение… Государь выразил свое неудовольствие отсутствием места для прогулок – и разом расчертили дорожки, высадили саженцы, поставили скамейки и беседки, выкопали колодцы для жаркого лета. «Все у нас в России делается по воле одного человека, – думал про себя Орлов. – Беда в том, что без него ничего и не делается».

Отчаявшись уломать старуху Потоцкую, Киселев написал в Лайбах, испрашивая у государя разрешение жениться, получил благоприятный ответ, поздравления и наилучшие пожелания «à la belle comtesse Sophie»[80]. И вот он жених! Мать Sophie не настолько упряма…

До свадьбы Орлова с Катенькой остался месяц. Ах, дождаться бы!

В парке было много гуляющих, но на большой круглой площади с качелями не играла военная музыка, а сами качели были подвязаны к балкам: Страстная неделя. Можно, однако, поспорить, что у Варфоломея даже в Великую пятницу будет петь хор цыган, подыгрывая себе на скрипках, кобзах и тростянках, которые Пушкин называет цевницами, а Пульхерица – обходить стол с объевшимися гостями, спрашивая: «Pourquoi ne mangez-vous pas? Ah, quel vous êtes!»[81] «Странное существо человек, – размышлял Орлов, кланяясь знакомым. – Даже среди невзгод и бедствий он не упустит возможности порадоваться. Где-то далеко, в огне пожаров и в турецких застенках, гибнут сородичи этих людей, которые бросили свой дом и скарб, обрекли себя на скитания, чтобы спасти свою жизнь. Как скоро они смогут вернуться? И воротятся ли? Что ждет их завтра, через месяц, через год? Их это как будто не заботит. Дамы под руку с кавалерами гуляют по едва подсохшей грязи, любуясь свежей зеленью и проклюнувшимися из земли первоцветами, и улыбаются безмятежно. Верно, это весна оказывает на всех такое действие, внушая надежду на лучшую будущность».

<p>Глава одиннадцатая</p>

Сразу после Пасхи пришла весна – дружная, нетерпеливая. В полях зазеленели клинышки озимых, на ветвях развернулись клейкие листочки – еще вчера деревья были серы и голы, а сегодня уже принарядились; над землей носились проворные ласточки; по бурой пашне важно вышагивали грачи; мелкие речушки разлились, и по вечерам с покрытых водою берегов раздавалось утробное кваканье, усиленное эхом. Ноздреватый снег еще лежал кое-где под кустами неопрятными кучами, но солнышко, разгоняя сердитые тучи, пригревало днем все сильнее. Окаменевшая от морозов глина оттаяла; солдатам приказали делать кирпичи.

Как делать? С чего начать? Никто из офицеров понятия не имел об этом промысле. Призвали селян из Трубичино – те лишь чесали в затылке: из глины здесь изготовляли разве что свистульки для малых ребят. Печник в деревне имелся, но мог только показать, как делать раствор для кладки. Стали пока расчищать и разравнивать площадку для работы – авось Господь надоумит.

После суровой зимы солдаты были худые и бледные, часто кашляли надсадно, сипели, хрипели. Офицеры выглядели не лучше. Прокопченные у костров шинели кое-где были прожжены, на мундирах и панталонах – латка на латке. Ветхая ткань расползалась под иглой, а новой экипировки еще не прислали, хотя деньги на нее уже вычли. Когда Рудыковский получил третное жалованье, у него на руках оказалось всего шестьдесят рублей вместо ста пятидесяти: взыскали еще и за лекарства – порошки, которыми городской аптекарь пичкал всех без разбора, – и взнос в офицерскую кассу… Как жить? Без приварка недалеко и до цинги. У многих солдат уже распухли десны и зубы шатаются. Вся надежда на дикий щавель, который скоро можно будет собирать; от него и утроба крепче станет.