Повидимому, однако, все трудности механического характера еще не были преодолены. Немало заседаний было посвящено обсуждению не типа гребного винта или его размеров, а спорам о том, должен ли он находиться на корме корабля, как у братьев Тиссандье, или на носу, как в конструкции капитанов Кребса и Ренара. В этих спорах сторонников того или другого расположения винта дело доходило до драки. При голосовании спорившие разделились поровну. Что же касается дядюшки Прудэнта, голос которого должен был быть решающим, то ему так и не удалось высказать своего мнения. Оказалось совершенно невозможным притти к соглашению о месте для винта. Без вмешательства в дело правительства это могло бы продолжаться очень долго. Правительство же в Соединенных штатах, как известно, не любит впутываться в частные дела или в то, что его не касается, и в этом оно вполне право, конечно.

В таком положении были дела, и заседание 12 июня грозило не закончиться никогда, или, вернее, закончиться ужасным скандалом — ругательствами, криками. Можно было ожидать, что будут пущены в дело кулаки, за кулаками — палки, за палками — револьверы, как вдруг в восемь часов тридцать семь минут события приняли совершенно неожиданный оборот.

Швейцар Уэлдонского института холодно и спокойно, точно полицейский на бурном митинге, подошел к столу председателя и подал ему визитную карточку. Он ожидал распоряжений, которые считал нужным сделать председатель.

Дядюшка Прудэнт привел в действие паровой гудок, заменявший председательский колокольчик, так как в этот момент и кремлевского царь-колокола было бы, пожалуй, недостаточно. Но буря от этого только еще усилилась. Тогда председатель снял шляпу, и благодаря этой «крайней» мере наступило полузатишье.

— Имею сделать сообщение, — сказал дядюшка Прудэнт, захватив большую понюшку из табакерки, с которой никогда не расставался.

— Говорите! Говорите! — ответили девяносто девять голосов, случайно оказавшихся в данную секунду единодушными.

— Дорогие коллеги, некий иностранец просит разрешения войти в зал нашего заседания.

— Никогда! — ответили все.

— Он, повидимому, хотел бы доказать нам, — продолжал дядюшка Прудэнт, — что верить в управляемость аэростатов — это значит верить в самую абсурдную утопию.

Заявление это было встречено ворчанием и ревом.

— Пусть войдет! Пусть войдет!

— Как имя этой странной личности? — спросил секретарь Фил Эвэнс.

— Робур, — ответил дядюшка Прудэнт.

— Робур!.. Робур!.. Робур!.. — заревело все собрание.

Если затем быстро восстановилось согласие, то исключительно потому, что Уэлдонский институт надеялся разрядить на носителе этого странного имени весь избыток своего раздражения. И буря на мгновение затихла, по крайней мере внешне. Да и как могла она затихнуть у народа, который угощает Европу такими бурями в форме шквалов два или три фаза каждый месяц!

ГЛАВА III,

в которой новое действующее лицо не считает нужным, чтобы его рекомендовали, предпочитая сделать это самолично

— Граждане Соединенных штатов Америки! Мое имя Робур[14], и я считаю себя достойным этого имени. Мне сорок лет, хотя на вид мне меньше тридцати. У меня железное телосложение, исключительная выносливость, замечательная мускульная сила и такой желудок, который считался бы превосходным даже в мире страусов. Вот мои физические качества.

Его слушали. Да! Те, кто только что так шумел, были ошеломлены в первую минуту неожиданностью этой речи pro facie sua[15]. Кто это? Сумасшедший или мистификатор? Но кто бы он ни был, он импонировал. Все затаили дыхание в этом собрании, где еще так недавно бушевал ураган. Это был штиль на море после бури.

Робур производил впечатление именно такого человека, каким он себя описывал. Он был среднего роста, широкоплечий; его фигура напоминала правильную геометрическую трапецию, в которой длинное основание составляла линия плеч. И на этой линии красовалась громадная шарообразная голова. На чью голову из мира животных была она похожа? На голову быка, но быка, облагороженного интеллектом. Его глаза при малейшем противоречии загорались огнем негодования, а брови, исключительно подвижные, свидетельствовали о его редкой энергии. Короткие слегка курчавые волосы с металлическим отблеском выглядели как железные стружки. Его широкая грудь подымалась и опускалась подобно кузнечным мехам, а руки и ноги были вполне достойны его туловища. Ни усов, ни бороды у него не было, благодаря чему явственно выделялись челюстные связки, свидетельствуя об исключительной силе его жевательных мышц.

Откуда, из какой страны явился этот замечательный тип, сказать было трудно. Во всяком случае, он хорошо говорил по-английски, без той медлительности в произношении некоторых слов, которая отличает язык янки от языка жителей Новой Англии.

Робур продолжал: