Читаем Робеспьер полностью

В Якобинском клубе дебаты намечались с октября; Робеспьер принимает в них участие в вечер своего возвращения в Париж, 28 ноября 1791 г. Во время дискуссии о проекте декрета, призывающего к роспуску объединения эмигрантов на нечётких границах Империи, он предлагает, чтобы то же самое требование было адресовано государю австрийских Нидерландов, Леопольду, угрожая ему войной. Однако сразу же оратор уточняет, что одного устрашения было бы достаточно. Это далеко от предложения о вступлении в войну, как усматривал здесь Жерар Вальтер. Согласно Робеспьеру, энергия Франции должна внушить всё это враждебным государям. 9 декабря его мнение осталось прежним; здесь у него нет радикальных изменений, но есть большая осторожность в формулировке. Карра, который предлагает наступление, чтобы сорвать приготовления к войне и возможный сговор между двором и внешними врагами, Робеспьер отвечает, что нужно придерживаться оборонительной тактики, так как иностранные державы имеют в большей степени "намерение нас напугать, чем атаковать". Как патриотизм французов, спрашивает он себя, армии граждан-солдат, убеждённость народных глашатаев не были бы способны заставить их окаменеть от ужаса? В последующие дни приверженцы (Карра, Реаль) и противники (Робеспьер, Дюбуа-Крансе) военного нападения продолжают без лишней резкости обмениваться аргументами.

После назначения Нарбона в военное министерство, Робеспьер становится более подозрительным, более жёстким. Объявлять войну, утверждает он в импровизированной речи 11 декабря 1791 г. это "самый опасный ход": это значит отвечать ожиданиям исполнительной власти и перестать проявлять осторожность, это значит дать карт-бланш королю и его министрам, это значит связать руки народу. Недоверчивый, оратор советует подождать с решением; если на Францию нападают, король изменяет, народ сможет овладеть суверенитетом и победить. Выход заключается не в нападении. На следующий день он уточняет свою мысль: нападение передало бы ведение войны в руки агентов исполнительной власти, оно позволило бы внутренним и внешним врагам объединить их усилия против Конституции. Иностранная угроза не что иное, как средство отвлечения, объясняет он; война не что иное, как обман, который спровоцирует королевское вето на закон против эмигрантов: "Вместо принятия мудрого декрета, хотят начать фальшивую войну, которая может привести к капитуляции".

Даже подхваченные прессой, дебаты якобинцев остаются относительно незаметными, так как именно в Собрании происходит главный обмен мнениями. Всё меняется с выходом на сцену Бриссо 16 декабря. Бесспорно, что этот выход является ответом на настойчивые приглашения Дантона к обсуждению, и что журналист и депутат Бриссо – незаурядный оратор. После долгого отсутствия он возвращается, чтобы навязать идею войны; Революция и слава нации, уверяет он, завоёвываются в Кобленце. "Исполнительная власть собирается объявить войну, она исполняет свой долг, а вы должны её поддержать, когда она исполняет свой долг, и, если она вам изменит, народ здесь, вам нечего бояться". Волна энтузиазма увлекает часть якобинцев; они аплодируют и голосуют за напечатание речи, несмотря на сдержанность Робеспьера, который требует отложить решение до завершения дискуссии. Спустя два дня его возражения в свою очередь удостаиваются чести быть напечатанным. Если другие ораторы, такие, как сторонник войны Рёдерер и её противник Демулен, берут слово, то именно обмен мнений между Бриссо и Робеспьером, его резкость, его неожиданный поворот и сила аргументов привлекают внимание. Для наблюдателей основное обсуждение разворачивается у Якобинцев, и оно постепенно сводится к противостоянию между двумя исключительными личностями. 30 декабря Бриссо возражает Робеспьеру; 2 января 1792 г., а затем снова 11 января Робеспьер ему отвечает. Каждый раз речи издаются и распространяются клубом, а также в прессе воспроизводятся обширные выдержки.