В Учредительном собрании мы уже могли оценить целеустремлённость Робеспьера; его пыл и его красноречие удесятеряются в неопределённых и заведомо безнадёжных битвах. Бриссо, если он этого не понял, узнает это по собственному горькому опыту. Это происходит 20 января 1792 г. в Якобинском клубе. В примирительном тоне он оправдывается, говорит о своём уважении к Робеспьеру и призывает его прекратить борьбу в общих интересах. Ему аплодируют, предлагают напечатать его речь, но, будучи верен своему решению, депутат и журналист отказывается. Тогда, по приглашению Дюзо, Бриссо и Робеспьер обнимаются в знак уважения; аплодисменты удваиваются. Искренние или нет, Горса и Бриссо объявляют в своих газетах о близком примирении… Оно сразу же прекращается; начиная с 25 января Робеспьер произносит новую речь "о войне".

И дебаты не останавливаются на этом. Безусловно, Робеспьер меняет угол атаки; название его выступления от 10 февраля, изданного по распоряжению клуба, не содержит больше слова "война": "Речь […] о средствах спасения государства и свободы". Он хочет говорить о средствах защитить родину, "будет ли война или ее не будет"[144]. Но изменился ли его подход в действительности? Начнём с того, говорит он, что определим для страны в путь навязывания или самозащиты. Впервые со времён Учредительного собрания он повторяет своё желание принять пассивных граждан в Национальную гвардию, вооружить эти войска и уволить армейских офицеров. Он предлагает также призыв французской гвардии и постоянное дежурство парижских секций. Робеспьер продолжает, говоря про вторую совокупность мер, чтобы усилить коллективную энергию нации и вернуть ей не только непобедимость, но и неуязвимость. Потушим очаги гражданской войны, предлагает он, обяжем Собрание выразить вотум недоверия всякому депутату, "который оскорбит принципы национального суверенитета"[145], осудим недобросовестных министров, пригласим депутатов совещаться под взглядами десяти тысяч зрителей, в величественном здании, построенном специально для подобного воздействия; а затем, свяжем солдат, крестьян и горожан с Революцией и защитим деятельность клубов. Увлечённый энтузиазмом, Робеспьер в заключение отбрасывает все колебания: пусть депутаты "возобновят свою энергию, пусть воспользуются нашею, и гражданская война будет подавлена, и, стало быть, и внешняя война станет невозможной"[146]. Его борьба остаётся прежней.

В конце февраля Робеспьер думает добиться решающего успеха, когда он проигрывает Луве со своим проектом циркуляра, утверждающего, что "система войны – это система, которая сильнее всего господствует в обществе" (26 февраля). 21 марта он теперь уже выступает против манифеста о внутренней и внешней ситуации в стране. Но, когда он, пять дней спустя, предлагает альтернативную формулировку, клуб раскалывается и не принимает никакого решения; это верно, что, благословляя смерть императора Леопольда II, как знак провидения, Робеспьер снова начинает верить в мир. Более того, он отказывается радоваться приоритетному назначению королём министров-бриссотинцев. Гаде, друг Бриссо, присутствует на заседании; чтобы противостоять оратору, он принимается за религиозные убеждения последнего и упрекает его в ссылке на Провидение. Несмотря на то, что католики разделены, что верования иногда являются препятствием для Революции, Робеспьер всё же возражает, что он поддерживает "эти вечные принципы, которые дают человеку опору в его слабости, чтобы устремиться к добродетели". На этом поле боя он не может убедить; проходит ещё несколько дней, и он отказывается от своего циркуляра.

Его настойчивость рискует надоесть. К тому же, настоящие дебаты, те, которые принимаются в расчёт и влекут за собой решение, происходят не в Якобинском клубе, а в Национальном собрании. И там Бриссо и его друзья одерживают победу. В военном министерстве их поддерживает Дюмурье, который приходил к Якобинцам объявить о своём патриотизме, надев колпак свободы. 20 апреля по предложению Людовика XVI, Собрание объявило войну "королю Венгрии и Богемии", будущему императору Францу II. Тогда сделаем войну, говорит в тот же день Робеспьер, "войной не двора и интриганов, […] а народной". Он заканчивает свою речь требованием: отставка Лафайета. Он повторяет это требование до середины лета.

Напомнить о прошлых предательствах