Читаем Робеспьер полностью

Выступление было подготовлено. Подходя к трибуне, рассказывает Робеспьер, Луве "извлекает из своего кармана объёмистую речь", которую он будет читать в течение почти двух часов. Момент важный, поскольку он показывает контрастность представлений о Робеспьере. В то время, как он стал для многих Неподкупным, в то время, как он остаётся потомком цареубийцы Дамьена для контрреволюции, его видят и как диктатора общественного мнения, возможного тирана; безусловно, подобные обвинения были ему адресованы и летом 1791 г., и весной 1792, но никогда с таким напором. Луве объясняет, что Конвент находится в опасности из-за честолюбия одного человека, который сумел обмануть народ, став его "идолом". Этот человек так много говорил о нём, о его добродетелях, о его достоинствах, он так прославлял "силу, величие, доброту, суверенитет народа", вплоть до того, чтобы назвать народом себя, что обрёл силу Цезаря или Кромвеля. Для своей "фракции", утверждает оратор, "он был богом"; именно в качестве узурпатора он участвовал в заседаниях Коммуны, навязывал декреты Законодательному собранию, провоцировал убийства. "Итак, ты шёл большими шагами, Робеспьер, к этой диктаторской власти, жажда которой тебя мучила". Обличительная речь, не щадящая и Марата, против которого потребовано немедленное обвинение, заканчивается списком претензий, заслуживающих расследования, как уверяет Луве: "Робеспьер, я обвиняю тебя в том, что ты издавна клевещешь на самых честных, на лучших патриотов […]. Я обвиняю тебя в том, что ты прилагал все свои силы к преследованию и унижению национального представительства […]. Я обвиняю тебя в том, что ты постоянно выставлял себя в качестве объекта идолопоклонства […]. Я обвиняю тебя в том, что, пустив в ход все средства интриги и устрашения, ты подчинил своей тиранической власти собрание выборщиков Парижа. Я обвиняю тебя в том, что ты явно добивался высшей власти"[184]. Робеспьер не отвечает; он хочет остаться холодным, спокойным и довольствуется тем, что для его ответа будет назначен день.

Неделю спустя, утром понедельника 5 ноября 1792 г., Конвент увидел редкостное стечение народа; спозаранку около тысячи человек толпятся на трибунах. "В порядке дня был Робеспьер", - пишет "Лё Патриот франсэ" ("Французский патриот"). Его поклонники пришли в большом количестве; его поклонники или, скорее, его поклонницы, числом от семи до восьми сотен… Некоторые не упускают случая высмеять эту плохо объяснимую популярность: "Спрашиваешь себя порой, почему за Робеспьером тянется столько женщин, - отмечает "Кроник де Пари" ("Парижская хроника"), - у него дома, на трибуне Якобинского клуба, у Кордельеров, в Конвенте? Это потому, что Французская революция представляет собой религию, а Робеспьер создал в ней секту[185] […] Он заставляет следовать за собой женщин и слабых духом". Безусловно, он пленяет. Молодостью и элегантностью немного старомодного оратора, всегда тщательно одетого, причёсанного и напудренного, как если бы постоянство его принципов читалось в постоянстве его манеры одеваться? Своей смелостью в ораторской битве, чувством вызова, сопротивлением атакам Собрания? Своими популярными речами? пылом, выбором слов, искусством pathos, силой убеждения? Начиная с периода Учредительного собрания, у него была своя публика, и публика преданная.

Сразу после того, как он разместился за трибуной, Робеспьер надевает свои очки, объявляет, что он собирается оправдаться, затем спокойно спрашивает: "В чем меня обвиняют? В том, что я будто бы замышлял диктатуру (молчание), триумвират (снова молчание) или трибунат"[186]. Он иронически продолжает: "Более определенного мнения на этот счет у моих противников нет. Переведем все эти несколько разношерстные понятия, почерпнутые из римской истории, словом «высшая власть», которое мой обвинитель употребляет в ином месте"[187]. Начинается один из тех блестящих пассажей, которые восхищают его слушателей. Полностью отрицая стремление к диктатуре, он описывает свои битвы летом 1792 г. и оправдывает меры Коммуны, которые ему ставят в упрёк: да, аресты подозрительных были незаконны, "так же незаконны, как революция, как свержение трона и взятие Бастилии, как сама свобода […]. Граждане, неужели вам нужна была революция без революции?"[188] Революция, произошедшая летом, едина, и нужно принять её такой, какая она есть, продолжает он: "Кто может точно указать, где должен остановиться поток народного восстания, после того, как события развернулись? Какой народ смог бы в этих условиях свергнуть когда-нибудь иго деспотизма?"[189] Трибуны аплодируют. Желающий примирения, по крайней мере, внешне, Робеспьер заключает призывом к общей битве: "Граждане, следуйте твердым и быстрым шагом по вашему благородному поприщу, и я желал бы ценою жизни и даже моей репутации вместе с вами способствовать славе и благоденствию нашей общей родины!"[190]