Спор ожесточается. Робеспьер становится всё более суровым к бриссотинцам и даже почти ко всему Законодательному собранию; он находит его нерешительным, либо лицемерным, как и завершившееся Учредительное собрание. Более того, он утратил всю свою веру в короля; он ожидает самого худшего… А если война была проиграна? А если завоёванная свобода изменила направление? К тому же, что делает Собрание, спрашивает он, чтобы нейтрализовать первую опасность, угрожающую свободе, этого Лафайета, которого некоторые гравюры изображают двуликим, подобно Янусу?

"Если Лафайет остаётся безнаказанным…"

19 июля 1792 г. Законодательное собрание должно расследовать поведение генерала Лафайета: "Является ли оно преступным или только предосудительным?" Следует ли осуждать его письмо за 16 июня, петицию, которую он пришёл представить 28-го и письмо от 29? Возможно ли и должно ли упрекать его за критику Собрания, его выступление против клубов, его защиту королевской власти, униженной во время вторжения народа в Тюильри? Вопрос поставлен, но для депутатов он не становится приоритетным по срочности. Дебаты отложены на более позднее время; на следующий день они перенесены снова. В то время, как ситуация военная и драматическая, как объявлено, что отечество "в опасности", как недоверие к Людовику XVI и к военачальникам нарастает, нерешительность нестерпима для Робеспьера. 20 июля, в своей импровизированной речи в Якобинском клубе, он воспламеняется и снова требует привлечения генерала к ответственности: "Если Лафайет остаётся безнаказанным, у нас нет Конституции; ибо нет Конституции там, где существует человек, стоящий над законами. Если Лафайет остаётся безнаказанным, ясно, что мы оскорбляем французский народ, когда мы говорим, что он свободен, ибо нет свободы там, где законы не равны для всех преступников. […] Нужно принять декрет о Лафайете, или тогда уже принять декрет о контрреволюции".

В течение многих месяцев один страх преследует Робеспьера: страх военной диктатуры. Он опасается Лафайета, его популярности, приобретённой в Америке, его аристократической культуры, его могущества как генерала армии, его честолюбия; у этого человека задатки Кромвеля или Монка, утверждает он, и он может, как они, превратиться в главу захваченной республики, или в реставратора прежней монархии. В июне, когда генерал обвиняет его в "Кроник де Пари" ("Парижской хронике"), Робеспьер энергично возражает в двух "ответах", помещённых в его "Защитнике Конституции": "Генерал, когда, из вашего лагеря, вы объявили мне войну, которой вы никогда до сих пор не вели против врагов государства, когда в письме, опубликованном всеми состоящими на вашем содержании листками, вы доносили на меня армии, национальной гвардии и нации, как на врага свободы, я считал, что имею дело лишь с генералом, с главою большой клики, но не с диктатором Франции и арбитром государства"[161]. В той же самой манере, в какой он любит доказывать свой патриотизм напоминанием о своём жизненном пути, он прослеживает историю измен, вменяемых его противнику: одобрение резни в Нанси, расстрел на Марсовом поле, его желание "заставить революцию отступить"[162], а теперь и этот недостаток уважения к Собранию. Лафайет, уверяет он, не что иное, как "политический пигмей", ложный друг свободы, честолюбец, желающий возвыситься над Людовиком XVI и Конституцией, самодовольный и тщеславный интриган: "Вы интригуете, интригуете, интригуете. Вы вполне достойны произвести дворцовую революцию, это верно. Но остановить мировую революцию, это выше ваших сил!"[163]

Враждебность Робеспьера к Лафайету давнишняя, но она усилилась вместе со страхом войны. В январе 1792 г. Робеспьер начинает атаковать его: как, спрашивает он себя, военное командование могло быть доверено этому "преступному генералу самых чёрных покушений, совершённых против народа, генералу, пролившему его кровь"? Наступление возобновляется и усиливается в марте и апреле, подходящим поводом для чего становится праздник в честь амнистированных солдат из Шатовьё; Робеспьер недвусмысленно обвиняет Лафайета в стремлении к "диктатуре" (18 апреля) и требует его отставки (20 апреля). В июне 1792 г. протесты генерала, кажется, дают ему основание, и даже сам Бриссо согласен с этим. Своей битвой Робеспьер завоевал авторитет в Якобинском клубе; он становится его вице-председателем 16 июля. Когда он принимается за генерала, его слушают, не прерывая, и аплодируют с жаром. Раз за разом он требует декрета о привлечении к ответственности: 28 июня, 9 июля, 11-го, 13-го, 20-го… "Если Лафайет остаётся безнаказанным…"