Утомлённый бездействием Собрания, Робеспьер более не исключает народного восстания. Он ещё не выражает этого в своём проекте обращения к федератам, зачитанном у Якобинцев (11 июля), но его нападение на "тиранов" и "предателей" беспокоит министра юстиции, который доносит на него общественному обвинителю. Робеспьер становится ещё более резким 17 июля, в речи, приготовленной им для делегации федератов, приглашённой в Собрание: "Нация предана"; мы "бездумно отдали нашу судьбу в руки наших прежних тиранов"; "Представители, сказать нам, что нация в опасности, это значит сказать нам, что нужно её спасти, это значит призвать её к вам на помощь; если она не может быть спасена своими представителями, следует, чтобы она это сделала сама". Восстание намечено! Его дыхание снова ощущается 20 июля, после того неудовлетворительного заседания, на котором трибуны и Робеспьер тщетно заставляли Делоне д'Анжера потребовать привлечения к ответственности Лафайета. И снова депутаты отказались решить. Тем же вечером в Якобинском клубе Робеспьер подводит итог своей горечи в сильной фразе в адрес депутатов: "Если вы не хотите спасти народ, объявите об этом ему, дабы он спасал себя сам".

Напряжение разгорается. Робеспьер переживает его вместе со своим братом Огюстеном, проездом находящимся в столице; тот покидает Париж 21 июля, в самый разгар событий: "Риск огромен", - пишет он в день своего отъезда.

"Мужественное сопротивление угнетению"

Робеспьер приветствует не всякое восстание; народ не может каждый год устраивать своё 14 июля. В июне 1792 г. он думает, что смещение министров-патриотов Сервана, Ролана и Клавьера не столь значительно, и может возродить необходимое недоверие граждан и законодателей к исполнительной власти: "У вас есть неблагонадёжное министерство? Что ж! это заставит вас бодрствовать". И даже если в том же месяце он отвергает королевское вето против декрета, разрешающего департаментам высылать некоторых неприсягнувших священников, он не видит в этом причину для восстания. Совсем напротив, в отличие от Дантона, он его опасается; нужно наблюдать, говорит он 18 июня, "за тем, чтобы Лафайет не смог вызвать волнения в Париже, так как он мог бы приписать их народу"… Его беспокоит встречный удар по народному протесту: быть может, новый расстрел на Марсовом поле? Когда 20 июня парижане силой проникли в Тюильри, чтобы попытаться заставить короля отозвать министров и снять свои вето, когда они побудили его надеть колпак свободы и выпить за здоровье "парижского народа", Робеспьер это нисколько не одобряет; он разоблачает маневр двора и Лафайета, имеющий целью дискредитацию Конституции.

Когда политический тупик становится очевидным, Робеспьер изменяется. В то время, как Собрание отказывается нанести удар по Лафайету, он задумывается; в то время, как из Парижа, из департаментов множатся призывы к лишению Людовика XVI прав, он его рассматривает в свою очередь, как рассматривал его и на следующий день после Варенна. 29 июля в Якобинском клубе Робеспьер не выступает против Лежандра, призывающего к восстанию. Конечно, он не высказывается об этом прямо; но, в данном случае, не противоречить оратору, которого он сменяет на трибуне, разве не значит его одобрять? "Тяжелые недуги требуют сильных лекарств"[164], - начинает Робеспьер. В речи редкостной мощи его слова порывают с королевской властью, с Собранием и с Конституцией. Продолжая и развивая высказывания своего друга Антуана, который на этом же самом заседании выступает за лишение прав короля и его семьи, он требует новой революции.

"Тяжелые недуги требуют сильных лекарств. От паллиативов они становятся неисцелимыми. […]"[165] Лишить прав короля – это необходимость, уверяет он (он не в первый раз говорит об этом), но этого недостаточно. Нужно также заменить беспомощное Законодательное собрание "Конвентом", избранным посредством всеобщего мужского избирательного права, и заставить его провести главные конституционные реформы: уменьшить полномочия исполнительной власти, отнять у неё возможности подкупа других властей… Нужно также, продолжает он, обеспечить нации средства для контроля за деятельностью её избранников: "Нация сочтет также нужным принятие основного закона, коим первичным собраниям будет дана возможность, в определенные сроки, достаточно короткие, так чтобы это право не стало иллюзорным, выносить свое суждение о деятельности их представителей, или, по крайней мере, отзывать, в соответствии с правилами, которые будут установлены, тех, кто злоупотребит их доверием"[166]. Заодно он предлагает смену всех общественных уполномоченных, так как "великий кризис, до которого мы дошли, есть лишь результат заговора большинства народных уполномоченных против народа"[167].