Череп не обращался напрямую, он посылал цвета и формы, контуры и очертания, указывающие на успех или на опасность, как в детской игре, которую когда-то устраивал для них с Гайаном отец. Он прятал в огромном парке подсказки, дети находили их и прибегали к нему за вознаграждением. Сейчас происходило то же самое. С черепом в руках Кай видел опасность едва ли не раньше, чем она возникала.

Так было с прошлой битвой. Армия Людена Макса должна была нанести королевским войскам небольшой ущерб, а потом, уничтожив лорда Бакмана и его стражников, потерпеть поражение от затаившихся в роще рыцарей Жертвы. Войска Макса, потерпев незначительные потери, были бы отброшены, а с гибелью Бакмана Ледяной Кай упрочил бы свое положение при короле. В общем, план был прост и пришел ему в голову, когда он держал в руках череп. Образы возникали перед ним, будто отлитые из сверкающей стали, возможные помехи выглядели ржавчиной на ее поверхности. Единственный недостаток плана заключался в том, что Бакман был хорошим солдатом и умелым полководцем. Он мог удержать позицию до прихода подкрепления.

Ледяной Кай продумал все. На правый фланг был послан Ферсон со строгим приказом избегать любых действий, если атака не будет направлена непосредственно на них. Всех прочих разместили так, чтобы они не успели подойти к Бакману в решающий момент.

План сработал бы безупречно, если бы не одна мелкая деталь. Гэз Макон.

Из-за него Бакман одержал частичную победу, и Ледяному Каю пришлось отравить старика, что делать совершенно не хотелось. Старый солдат заслуживал погибнуть на поле боя.

Теперь, глядя на распятое тело Ферсона, Кай чувствовал, как его переполняет ярость. Впервые увидев Гэза Макона вблизи, посмотрев в его разноцветные глаза, он вспомнил проклятие старого священника из Шелсана:

Я уйду с радостью, Ледяной Кай. Тебе будет много хуже, когда ты повстречаешь человека с золотым глазом.

Если бы не Мойдарт, он убил бы его еще тогда, при первой встрече.

Север скрывал источник беспредельной власти. Ледяной Кай понимал это, хотя и не знал, откуда взялось это понимание. Это чувство приходило, когда, приняв все необходимые решения, он выпускал державу из рук и погружался в странные сны, пробудившись от которых, чувствовал себя уставшим еще больше, чем прежде, и не мог вспомнить, что ему снилось. Все чаще он ловил себя на том, что мысленным взором рисует горы, которых никогда прежде не видел. В такие моменты его переполняла необъяснимая тоска.

Весь последний год он пытался добиться встречи с Мойдартом, посылая ему одно приглашение за другим и каждый раз получая учтивый отказ. Кай планировал взять с собой державу, весной самому нанести визит старику, исцелить его раны и вовлечь в братство.

Мойдарт стал бы бесценным союзником.

Как жаль, что столь достойный человек проклят таким сыном, как Гэз Макон!

ГЛАВА 8

Аптекаря Рамуса всегда удивляла ирония судьбы. Он был невысок, лысоват, близорук и за все пятьдесят лет жизни ни одной живой душе не пожелал ничего дурного. Его жизнь состояла в служении другим, сборе лекарственных трав, облегчении чужих страданий и исцелении болезней. Он очень удивился бы, если бы узнал, насколько любим жителями Старых Холмов.

Проще говоря, если бы о нем спросили тех, кто был с ним знаком, они бы ответили: «Рамус хороший, добрый человек». Те, что наблюдательнее, вроде школьного учителя, Алтерита Шаддлера, добавили бы: «Застенчивый человек, не понимающий природы зла». И никто не знал его достаточно хорошо, чтобы сказать еще что-то. До недавних пор у него не было друзей. Он нечасто приглашал к себе гостей, не слушал и не распространял сплетни. Рамус был неизменно вежлив со всеми знакомыми, снимал серую шляпу перед женщинами и раскланивался с мужчинами. Его застенчивость даровала ему ту беспристрастность, благодаря которой пациенты могли не смущаясь описать самые интимные подробности своей болезни. Рамус тихо их выслушивал и прописывал лучшие из возможных лекарств.

Если бы кому-нибудь пришло в голову, что Рамус завяжет с кем-то дружбу, то он склонился бы к кандидатуре Алтерита Шаддлера, столь же застенчивого местного учителя. Однако на самом деле они редко разговаривали друг с другом.

Нет, внезапно возникшая на склоне лет дружба не имела никакого отношения к Алтериту Шаддлеру. Вот уже четыре года аптекарь питал симпатию к человеку, известному своей жестокостью, пренебрежением к человеческой жизни и бессердечным обращением с теми, кого он считал врагами.

Часто в бессонные ночи Рамус размышлял о том, как могла произойти такая нелепица. Эти мысли не покидали его и тогда, когда он сидел под картинами в галерее зимней резиденции Мойдарта и ждал, когда тот его примет.