Читаем Рецепт предательства полностью

Отведав голубей и разговорившись, следующий глоточек мы сделали уже на брудершафт, и дальше все пошло как по маслу.

Став самим собой, раскрепостившись и перестав бояться дышать, Вася оказался весьма интересным и довольно интеллектуальным собеседником. Он сыпал именами не только знаменитых художников, но и критиков и торговцев живописью как местного, так и столичного разлива, и было понятно, что он, несмотря на незавидное свое социальное положение, подпорченное коварным недугом, все еще в курсе событий и довольно хорошо ориентируется в антикварно-художественной среде.

– Подделок – море! – оживленно говорил он, уплетая остатки голубя. – Нет ни одного престижного салона, ни одной галереи, которая не имела бы в своей истории казуса с подделкой. Все обжигались на этом. Все до одного!

– Семен Петрович рассказывал, что даже «Сотбис»…

– У-у! Эти – сплошь и рядом. Все ломятся в солидную фирму, надеются, что уж там-то не обманут. На этом они и играют. Если копия хорошего качества, не всякая экспертиза отличит. А просто глазом – ни за что не определить. Поэтому я и говорю: незачем тебе соваться сюда. Наберешь хлама – за сто миллионов туалет украсишь.

– А я тебя приглашу. В качестве эксперта.

– А что я? Я тоже… я только свои могу отличить. И то только потому, что у меня особая метка есть. Светотень.

– Светотень?

– Ну да. Я на своих копиях всегда где-нибудь на фоновой части делаю такой… как бы… тоновый перелив… ну, в общем, ты не поймешь.

– Куда уж.

– Да нет, ты не обижайся. Просто это… такая… профессиональная примочка. И потом, подробно объяснять я и сам не буду, потому что это – секрет. Это – только для меня, чтобы я всегда мог точно сказать: да, это моя работа.

– А если бы этой… «примочки» не было бы? Что, свои копии и сам бы от подлинников не отличил?

– А ты думаешь, я всегда вот так вот под забором валялся? – Взгляд Васи стал очень серьезным. – Я, между прочим, академию почти окончил. Если бы не этот… да что теперь говорить. Давай-ка еще по глоточку.

Мы выпили еще, Вася окончательно расслабился и осмелел, и я поняла, что следующий глоточек будет уже лишим. Сделав незаметный знак официанту, чтобы коньяк больше не подливали, я слушала, как Вася хвастает, потеряв всякую меру, и терпеливо ждала, когда в потоке самопрославления он выболтает что-нибудь интересное о Мазурицком.

– Мне, если хочешь знать, мою собственную копию предлагали за подлинник толкнуть.

– Как это?

– А вот так это. Здесь, в Тарасове. А копия была сделана… Бог весть где еще. Так что, считай, по всей стране мои работы ходят. Да и за рубежом если… тоже не удивлюсь. Они, ты думаешь, галереи-то эти, они все подлинниками торгуют? Подлинников-то, тех, которые не в музеях, которые на руках, их по пальцам пересчитать. Остальное – все подделки.

– И многие – твоей работы.

– А ты что думаешь, я… ты не смейся. Я в академии один из первых был. Поэтому и вышли на меня…

– Кто вышел?

– Да так… люди. Предложили работу, деньги. А я зеленый был, не понимал еще ничего. Стипендия маленькая, жрать нечего… ну и согласился…

Уже прослушав трогательный рассказ Сени, зафиксированный горошиной, и зная, о чем идет речь, я все-таки внимала с интересом. Рассказ о махинациях в музее из уст непосредственного участника всей истории воспринимался по-другому, и, еще не представляя, для чего все это могло бы мне пригодиться, я все-таки навострила уши.

– Делал копии? – осторожно предположила я.

– Делал, – с сердцем выдохнул Вася. – Ну и наделал себе… на всю оставшуюся жизнь.

– А что случилось-то?

– Да не важно…

– Ну, как знаешь. Не хочешь говорить – не говори.

– Да не то что не хочу, а так… дело прошлое. Теперь уже ничего не изменишь. Только смешно… Здесь, в Тарасове, приходил ко мне один… как раз с одной из тех копий. Тех еще. Понимаешь?

Уже слегка осоловевшие Васины глаза глянули в мои глубоко и трезво. И хотя продолжалось это всего лишь секунду, я поняла, что только зависимое и подневольное положение, продиктованное неодолимым недугом, заставляет Васю соглашаться на роль бессловесного скота, а в действительности до настоящего дна ему еще далеко.

Но собеседник уже снова расслабился и как-то беспокойно стал поглядывать на бокал, все еще остающийся пустым.

– А что это за копия была? – спросила я, чтобы отвлечь его от ненужных мыслей.

– Копия? Какая копия?

– Ну, та, которую тебе предлагали продать. Как подлинник.

– А это… Это Дюрер был. Рисунок. Ну и возился я с ним… Кажется, чего сложного? Цветок. А поди-ка изобрази его… Сложный художник.

Вася еще что-то говорил про особенности копирования Дюрера, но я уже не слушала. Как громом пораженная, сидела я, потеряв дар речи и не зная, что и думать. Второй раз за сегодняшний день слышу я о каком-то рисунке Дюрера, который играет в человеческих судьбах весьма не последнюю роль.

«Что за наваждение такое с этим рисунком? Откуда он взялся? Какого черта путается весь день, напоминает мне о себе?» – думала я, на время лишившись способности воспринимать окружающую действительность.