Читаем Ренессанс полностью

На лице Леона промелькнуло что-то, отдалённо похожее на испуг. На секунду я представил себя палачом, которому вручили верёвку и который теперь безжалостно затягивал петлю на чужой тонкой шее. Я судорожно вцепился в подол рубашки. Сколько ещё потрясений меня ждёт? Только я, казалось, пришёл в норму, свыкся со всеми шокирующими реалиями, – и вот жизнь подбрасывает новую порцию ударов, сбивающих с ног. Я не тот, кем считал себя всю жизнь. Оливия не та, кем казалась мне. Леон не тот, за кого себя выдавал. Оливер и Скэриэл, оба ненавидят свою жизнь. Что-то не так со всеми нами. Видимо, по этой причине мы всё сильнее тянемся друг к другу и всё чаще держимся вместе. «Чистота крови – чистота помыслов». Что ж, эта фраза ещё никогда не воспринималась настолько лицемерно.

На Леона было страшно смотреть. В его взгляде читались и смутная угроза, и тусклая надежда – на моё прощение? Понимание? Думаю, и я выглядел не лучше, раз он вскоре предпочёл отвести взгляд.

– Мы с Кливом ходили в одну и ту же балетную школу в детстве, – нехотя начал Леон. Губы у него дрожали, голос звучал глухо, словно он едва сдерживал слёзы.

– Клив и балет? Серьёзно? – пробормотал я. – Прекрати делать из меня идиота.

Негодование зарождалось глубоко внутри и росло с каждой минутой. Он что, издевается? Да как это всё вообще возможно? Но Леон не шелохнулся. Он всё так же смотрел в окно, и было ясно только одно: разговор даётся ему не легче, чем мне.

– Он был моим главным соперником, – отстранённо проговорил Леон и, чуть посмеиваясь, добавил, словно желая разрядить обстановку: – Да-да, внешность бывает очень обманчивой. Впечатляет, правда?

– Это шутка такая? – Я вскочил, замер напротив него и мрачно уточнил: – На каком моменте начать смеяться? Вы с Оливией сговорились?

Леон раздраженно потёр переносицу и поднялся следом.

– При чём тут Оливия? – Он нахмурился. Помедлил, вздохнул и, что-то про себя решив, бросил: – Так, мне всё ясно. Ладно, забудь всё, что я сказал.

Он повернулся, явно чтобы уйти, но я поймал его за плечо, останавливая. Я сам понимал, что вспылил. Сначала нужно дослушать, потом – делать выводы.

– Допустим, вы вместе ходили на балет, – с сомнением начал я.

– Допустим? – процедил Леон.

Кажется, моё недоверие сильно задело его. Он обжёг меня взглядом. «Совсем как Гедеон», – пронеслось в голове. Я попытался что-то добавить, но не успел. Леон вдруг схватил меня за кисть, рывком подсёк – земля на этот раз в буквальном смысле ушла из-под ног – и заломил руку мне за спину. Не то чтобы очень больно, но всё произошло настолько неожиданно, что я только и успел, что вскрикнуть и затем жалобно взвыть. К шее и щекам уже приливала предательская краска.

– Тебе придётся верить мне на слово, Готье, – прошептал мне на ухо Леон и спокойно, я бы даже сказал, нежно выпустил из захвата. – Прости.

На лице не осталось ни намёка на ярость, только безграничное сожаление. Я уже сделал выводы: настоящий Леон очень вспыльчивый, но отходчивый. Представляю, каково ему было изображать паиньку в лицее.

– Ты чокнулся! – рявкнул я в ответ, растирая руку.

– Прости, – повторил он, словно случайно наступил мне на ногу. – А теперь представь, как Клив страдал от меня на протяжении двух лет.

На лице Леона расцвела та самая тёплая улыбка, на которую был способен только он. Когда мы сидели на долгих нудных лекциях, в желудках урчало, а спины было не разогнуть, то, стоило мне повернуться, он всегда ободряюще улыбался мне, поднимая настроение одним своим присутствием. Теперь – после всего, что я узнал, – улыбка воспринималась иначе, мурашки бежали по коже. С ума сойти… Леон словно волк в овечьей шкуре, удобно затесавшийся в доверчивое стадо. И неуместной улыбкой тут уже ничего не исправить.

– Ну и зачем ты его мучил? – вздохнул я. – Разве он не жаловался родителям?

– Не знаю. – Леон сел на диванчик. – Я просто был маленьким ублюдком. Дядя меня очень баловал, – он говорил медленно, задумчиво, – я рос в полной вседозволенности. Может, в этом и была причина. А Клив? Наверное, не жаловался. Я его слишком запугивал.

– Баловал? – вырвалось у меня, прежде чем я бы подумал. – Мы думали, что дядя тебя… бьёт?

– Дядя? Меня? – фыркнул Леон. – Мы – это кто?

Врёт. Это первое, что пришло на ум. Я всегда забывал о простом факте: Леон – актёр. Он с детства проживал десятки чужих жизней на сцене. Можно ли ему верить и в этот раз? Нет, не так. Можно ли ему верить вообще?

– Неважно. Просто ты всегда выглядел таким… – Я прикусил губу: чувствовал себя ужасно, признаваясь в том, что мы за спиной обсуждали его.

– Жалким? – Он широко улыбнулся, словно получил комплимент, словно я таким незаурядным способом похвалил его актёрскую игру.

– Ну, это слишком. Может, забитым… Кто тогда тебя бьёт? Все эти синяки, ушибы…

– Клив, – начал перечислять он, – иногда его друзья – да, есть те, кому я позволяю меня бить.

– Ты что, получаешь от этого удовольствие? – скривился я.