Читаем Ремейк кошмара полностью

Чувствуя, что слезы катятся по щекам, Юлия затормозила. Сзади ей нетерпеливо посигналили.

И вообще, что она собирается сейчас делать? В самом деле ехать на невесть какую лесополосу и искать детскую заколку, оброненную там Романом?

Нет, если это так, то она реально сумасшедшая.

Юлия успокоилась, припарковавшись, даже зашла в какую-то сетевую харчевню и съела пончик, а затем еще один, запив все это отвратительной сизой бурдой, гордо именовавшейся кафе лате (именно так, без двойного «т»).

Вот к чему все это приводит: у нее есть любимый муж, который готовит божественный кофе, а она утром в субботу шастает по всякого рода сомнительным заведениям и пьет то, чем даже унитаз чистить вредно.

Отставив в сторону полный еще стакан, Юлия решила вернуться домой. Надо извиниться и перед Вероникой Ильиничной, и перед Романом. Юлия зашла в гипермаркет, приобрела дорогущую коробку конфет для экономки. Мужу она покупать ничего не стала — его она отблагодарит иначе.

Когда она на лифте поднималась в пентхаус, то в голове возникла мысль — то, о чем вела речь экономка. Папе ведь завтра сорок дней, а разве они что-то готовят?

Не они, а она, его дочь.

Самое ужасное, что она даже не помнила похорон отца. Господи, что она вообще помнит, если не считать этих кошмаров с чертовой девочкой и Великим Белком.

Эти все учащающиеся, невесть чем вызванные чертовы провалы в памяти…

Интересно, а как эту девочку на самом деле зовут?

Юлия прошла в холл, скидывая туфли, прошествовала в направлении кухни, отметив, что муж еще вел беседу с экономкой. Надо же, какую же чашку кофе он ей готовит — сорок девятую?

— …все чаще задумываюсь в последнее время о том, что у Юли… Что у нее серьезные психические проблемы…

Услышав эти слова, сказанные Романом, Юлия замерла и схватилась свободной рукой за спинку дивана.

— Ну что вы, Роман Глебович, Юлия Васильевна просто перенервничала из-за смерти родителей… Это ведь такой удар!

Юлия осторожно положила коробку конфет на диван. Интересно, однако, узнать, что думает о тебе собственный муж, причем решивший излить свою мужнину душу домомучительнице.

— Я тоже так сначала думал, Вероника Ильинична, но скажите положа руку на сердце — то, как она только что вела себя и с вами, и со мной, это… Это нормально?

Юлия усмехнулась и уселась на подлокотник дивана. Что же, Ромик, оказывается, не такой ты уж и святой, не такой и терпеливый…

— Ну, стресс, Роман Глебович… Юлюсик ведь всегда была непосредственным эмоциональным ребенком. Помню ее пятнадцатилетней девочкой…

Она помнила ее пятнадцать лет назад, а вот она Веронику нет. Юлии вдруг сделалось страшно.

— Нет, не стресс. Это врачи мне в один голос сказали. Точнее, явно не только стресс. Понимаете, Вероника Ильинична, я ведь еще ни с кем этим не делился, потому что не с кем поговорить — родители Юли умерли, мои тоже, с прочими родственниками о таком не поговоришь, друзей у нас как таковых нет…

С родственниками не поговоришь, а с домработницей, стало быть, запросто? Эх, Рома, Рома…

— Потому что я ведь не все результаты многочисленных анализов Юле сообщил. И с врачами, прежде чем они с нами обоими беседовали, всегда говорил сначала один…

Юлия едва сдержала изумленный возглас. Вот, оказывается, какие интриги любимый муженек развел у нее за спиной.

— И даже не один и не два, а целых три светила психиатрии исходят из того, что Юля страдает… Страдает тяжелым психическим заболеванием! Правда, предварительные диагнозы ставят разные, ведь для точного нужно долгое комплексное обследование, а на него…

Не выдержав, Юлия влетела на кухню и крикнула, уставившись на обомлевших Романа и Веронику Ильиничну:

— А что они тебе еще сказали, Рома? И даже если и сказали, то отчего ты сообщаешь эти деликатные сведения этой… этой мокрой курице?

Муж, уже оправившийся от удивления, вызванного внезапным появлением Юлии, ответил:

— Потому что я тоже человек. Потому что мне тяжело. Мне нужен совет хорошего друга. А Вероника Ильинична для нас член семьи. И, кроме того, она удивительной мудрости и практической смекалки женщина… А вовсе не мокрая, как ты изволила выразиться, курица.

— А может, мужчина? — крикнула Юлия и, подойдя к столу, на котором красовалась ваза с принесенными Вероникой тюльпанами, выхватила растения, бросила их на пол и добавила: — А то, что она еще не мокрая, так это легко поправимо!

И облила Веронику водой из вазы. Та, закудахтав (ни дать ни взять самая что ни на есть настоящая мокрая курица), вылетела прочь. Роман, лицо которого было непроницаемо, заявил:

— Довольна, солнышко?

— Ты же хотел называть меня теперь «крысочкой», Рома. Уже запамятовал?

Но не он запамятовал, а она сама — со своими провалами в памяти. Но она не могла вспомнить — или не хотела?