— Простите, для кого? — Попельский боялся, что сейчас услышит вопрос: «Это простое любопытство, или это необходимо для следствия?»

— Для моей покойной жены Лауры. — Незавитовский удивил на этот раз комиссара.

— Мне очень жаль! — сказал серьезно Попельский. — Это ужасно, как умирает молодая особа…

— Вы что-нибудь знаете об этом, комиссар. — Слезы стояли в глазах графа. — Моей жене не было тридцати лет, так как вашей… Прошу не удивляться, каждый во Львове знает трагическую историю вашей жизни… Страшный конец этой выдающейся артистки венской и львовской сцены…

— Ваша супруга умерла при родах? — Попельский почувствовал тошноту при мысли, что во время допроса пользуется собственной трагедией.

— Нет, она умерла от испанки, которая в нашем городе собирала, как и везде, всю кровавую жатву… Я надеюсь, что эта страшная эпидемия пощадила ваших близких, комиссар…

— Да, пощадила… А возвращаясь к цветам… Ваша жена любила интенсивно пахнущие цветы?

— Да, прошу вас. — Граф встал из-за стола и уставился в окно. — Я сыпал эти цветы на ее обнаженное тело, расставлял горшки вокруг нашего ложа в алькове. Запах любимого женой Jasminum polyanthum нас опьянял, а вино ударяло нам в головы. Я чувствовал себя как на вакханалиях… А теперь я ставлю эти цветы вместо траурных кипарисов вокруг ее могилы…

Попельский анализировал некоторое время информацию, которая на его внезапно свалилась. Вот он имел перед собой человека, который во время телесного общения опьянялся ароматом цветка — да, того самого, что был на теле изнасилованной девочки. Что он еще делал во время этих парных вакхических ночей? Брызгал мочой на груди своей жены? Обжигал крапивой ее гладкие бедра и ягодицы?

— Почему вы так внезапно умолкли, комиссар? — Незавитовский все еще улыбался своим воспоминаниям.

— Да пан граф открыто и без стеснения говорит об этом… — выдавил из себя Попельский.

— Вы девственник или дуэнья? С вами наверняка мог, дорогой пан… Вы не знаете, что мы принадлежим к одному клубу?

— Какому клубу? — На этот раз Попельский не смог справиться с глубоким удивлением.

— К клубу любителей прелестей пани редактора Казимиры Пеховской из «Нового века». — Граф подошел к полицейскому так близко, что тот почувствовал его дыхание нежным анисом зубного порошка. — Когда-то таких, как мы, называли «пришитыми шуринами», знаете? — Попельский, глядя на своего «шурина», любителя необычных развлечений, почувствовал внезапное желание пойти к врачу постыдных болезней. — Я люблю ее волосы, как из «Исступлений восторга», ее большие, белые, налитые сиськи, ее веснушчатую задницу, а вы? Что вы у нее больше всего любите? Она сказала мне, что оседлали ее вы άla vache… — Незавитовский щелкнул языком. — Дорогой шурин, во время прошлой Восточной ярмарки, когда ее муж сколачивал там хороший бизнес, я всколачивал на ней пену. — Он протянул руку Попельскому. — Прощайте, комиссар! Я тороплюсь в клуб бриджа, а вы подумайте об моем алиби!

Попельский протянул ему руку. С равным удовольствием мог бы коснуться чешуи ящерицы.

Сегодня аргумент Леокадии о логичной топографии Львова, о эвристических достоинствах городских расстояний, не убедил бы его. Придется наверняка троекратно преодолеть маршрут с улицы Гербуртов на Крашевского, чтобы упорядочить хаос в своей голове, который там появился после визита к графу.

21

Попельский шел вдоль большого здания Главной Почты. Не спешил он вовсе. Задерживал сознательно возврат в пустую квартиру. Он знал, что его там ждет — тишина, холод и покаянный взгляд Ганны. Он также знал, как бесплодны будут его размышления, когда проглотив с трудом обед, сядет в своем кабинете и положит тяжелую голову на твердое сукно стола. Он был уверен, что ничего тогда не поможет его рассудку — ни кофе, ни никотин, который в избытке будет его потом жестоко драть в горле. Ни один надрез не пересечет гордиева узла слепой интуиции, ни одна надежда не прогонит страха о Леокадии и Рите, ни одна зацепка не дойдет до его ноздрей.

Пессимизм этих прогнозов не только оказался правильным, но еще углубился, когда Ганна вместе с разогретым обедом подала ему конверт, который незадолго до его возвращением доставил в квартиру, полицейский гонец. Письмо написано было каллиграфическим почерком, в котором не было никаких закруглений на «b» или «a», никаких пологих возвышенностей на «s» или «c» — зато сами острые засечки, как запись электрокардиографии. Именно такой каллиграфии учили в конце прошлого века в императорско-королевской гимназии в Станиславове.

«Никаких насильников детей в досье, — писал Заремба. — Настоящее имя Леона Ставского — это Мордко Тугендхафт, вероисповедания моисеева, род. 1881 в Тернополе, сын портного. Не значится в наших досье, никаких хороших новостей, эгей!»