Читаем Разум полностью

Особенность того познания, которое устоялось на планете до 21 века, состоит в неизменности мировоззренческих установок. Переход от палки к копью и далее по линии усложнения обиходных предметов, не изменял основы взгляда на естество. Материальная палка продолжала сохранять свою материальность и в копье, и в колесе, и в двигателях: везде главным действующим лицом выступала материя. Её надо было всего лишь как–то хитро расширить, сжать, нагреть, охладить … или другим манером приспособить для всё тех же вещественных надобностей. Люди исследовательское усердие изливали на форму объектов, не ведая, что кроме очертаний у них имеется содержание. И вот теперь в развитии наступил предел и даже тупик, поскольку никакие преобразования формы не могут предоставить то, что обязано проистекать из содержания.

Впервые за длинную историю человечество подошло к рубежу, призванному отделить–разграничить период начального прикосновения к миру, дающего примитивное, приблизительное, поверхностное видение реальности, от последующего этапа, на котором реальность должна быть представлена в комплектном виде, т. е. как единство содержания и формы. Такой переход побуждает к освоению ранее неиспользуемой категории мира с названием сознание.

Особенность и трудность предстоящей работы кроется в отсутствии опоры в прошлых достижениях, даже несмотря на то, что они названы научными. Всё, познанное людьми, несмотря на кажущуюся грандиозность, относится к отсвету, к отблеску, к теням подлинных событий, ибо нет нигде формы без содержания, так же как нет и содержания без формы. Впервые придётся признать мир одушевлённым, в каждом, кто его населяет, распознать коллегу по оразумлению и научиться строить с ним отношения без насилия и с учётом равной выгоды. Но прежде манеры уважительности следует отработать в людской среде. До тех пор, пока на Земле сохранится хотя бы один солдат, один больной или же одна мусорная свалка, до тех пор человеческая популяция будет носить титул несостоявшаяся, значит, неприкасаемая с заточением в резервации.

И даже, если бы провидческим взлётом удалось создать нечто, позволяющее покинуть гетто, то попытка была бы пресечена соседями в связи с недопустимостью распространения злобности среди умеющих жить без потрясения. Потому к нам не пришлют сигналы, к нам не прилетят, нас не завоюют: мы не интересны и опасны даже для самих себя, ибо количество оружия на планете свидетельствует о тяжёлом и безнадёжном помешательстве её поселенцев.

Однако творческого прорыва не следует ожидать, т. к. ему не- откуда взяться. Материалистическая зашоренность так сильна, что даже предположение о наличии иных сторон бытия вызывает головокружение у маститых, их ненависть к посягателю на благополучие и желание репрессивными мерами отстоять своё кормление. Но уже нет на планете подлинной воды, исконно чистого воздуха, здоровой почвы, невредных продуктов питания, первозданного солнечного света и многих других примет природы, которых ещё каких–то сто лет назад считали вечными и неизбывными. Зато есть треснутый климат, отравленная среда, поголовное боление и безмозглое лечение, военная истерия, выплёскивание злобности в иные миры, уже немыслимо родиться нормальным и умереть без адских мук, нельзя увернуться от новых пошестей и засилия разлагающих давлений …

Это признаки разложения, деградации, упадка. Это движение к гибели. Во имя чего? Что было сделано такое, чтобы за него стоило заплатить смертью планеты и её населения? Ответ удручающий: нет такого великого достижения, оправдывающего всеобщие похороны. Тогда в чём же дело? Почему несуразно большой пласт биомассы обречённо ползёт на заклание? Есть ли из трагедии выход?