Читаем Разрушитель небес полностью

Явн не связался с ним, зато написал старейшинам? Старейшин Дома он не выносит. И Омега‑1 – не более чем роскошная детская площадка: зачем понадобилось уезжать туда сейчас, после того, что произошло с Тэта‑1? В голове Ракса срабатывает один сигнал тревоги за другим, но ему некогда реагировать на них: отец останавливается у двери пентхауса и строго смотрит на него.

– Говорить буду я. А ты молчи, пока к тебе не обратились напрямую. И даже в этом случае будь осмотрителен.

Брови Ракса взлетают, но он ничего не говорит. Отец не из боязливых – да, он подхалим и лизоблюд, это определенно, но не трус, и обычно не ведет себя так напряженно, на грани срыва, словно идет по канату.

Отец стучит в дверь, слышится ворчливое: «Входите».

Едва шагнув в комнату, Ракс ощущает ее запах: вонь пролитой выпивки и продажного секса, – безнадежно испортивший идеальный вид на зеленые холмы оси, где живут благородные, и плато с дворцом. К этому великолепию повернута гигантская кровать. В ней спят три голых женщины, запутавшись в простынях. Какой‑то мужчина поднимается, тоже голый, длинные желтые волосы падают ему на плечи, вся спина покрыта бесчисленными татуировками – цифры, символы, довоенная письменность, но особенно бросается в глаза тигр, крадущийся вниз по позвоночнику мужчины, с полосами черными, как ночь, и убийственным горящим взглядом.

– Лорд Экстон… – Отец кланяется татуированному мужчине и толкает сына в бок, чтобы тот последовал его примеру. Ракс делает неловкий поклон.

Воздух в номере неподвижен, как смерть. Наконец татуированный говорит:

– Явился, чтобы снова посадить меня в клетку, Вельрейд?

– Отнюдь, милорд, – спешит заверить отец. – Просто хотел удостовериться, что наш подарок пришелся вам по вкусу.

Взгляд лорда Экстона скользит поверх его плеча, и к Раксу вдруг возвращаются воспоминания детства, которое он провел, глядя, как этот человек, который сейчас стоит перед ним, ведет по ристалищу черного с желтым боевого жеребца. Жеребца, игровую фигурку которого Ракс ломал столько раз в пылу игры.

Этот человек – Гельманн фон Экстон.

Ракс хорошо помнит его: подростком Гельманн выигрывал один турнир за другим, управляя своим «Дредноутом» легко, как каким-нибудь «Фрегатом». Он был и предметом обожания, и сенсацией, и образцовым примером, как прославленный рыцарь в Войну. Он стал кумиром Ракса – и причиной, по которой Ракс наивно согласился впервые войти в кабину Солнечного Удара. В истории Ракса до бесконечных тренировок и столь же бесконечной темноты и одиночества внутри боевого жеребца, до того, как в нем разглядели «талант», до академии и оглушительных и отупляющих похвал был он – Гельманн фон Экстон.

А для самого Гельманна фон Экстона до настоящего времени не было ничего, кроме королевской тюрьмы. Девять лет назад в особняке Дома Экстонов вспыхнул пожар, в котором погибли тринадцать женщин. Все до единой были из благородных. Но в ходе расследования выяснилось, что тела не пострадали, поскольку находились в огнеупорном подвале, упакованные в защитные контейнеры самим Гельманном.

– Чего твоему герцогу надо от меня, Вельрейд? – бурчит Гельманн.

Не веря своим ушам, Ракс круто оборачивается к отцу. Они договариваются о чем-то с самым известным на Станции устроителем массового убийства? Брат-близнец Гельманна, Бранн фон Экстон, участвует в этом Кубке Сверхновой. Он ездит верхом намного хуже Гельманна, отчаянно цепляясь за возможность участвовать в турнирах, чтобы выбраться из ямы бесчестия, куда попал по милости брата и его преступлений, и все же он неплох, и уже выиграл четыре поединка. И если Ракс не ошибается, следующей у Бранна на очереди Синали…

У него перехватывает дыхание. Отец учтиво делает шаг вперед.

– Сэр Экстон, герцогу Вельрейду было дано… указание. Насчет поражения одного наездника.

Кровь бросается в голову Раксу. Гельманн наблюдает за ним, взгляд его черных стеклянных глаз такой же глубокий и гипнотизирующий, как его голос.

– Симпатичной зайки Литруа, верно?

Ракс вонзает ногти в ладони.

В чем был хорош Гельманн, так это не в столкновениях и не в ловких маневрах, а в чтении мыслей своих противников. Он умел влезать к ним в голову и понять их намерения, стремления и страхи так же ясно, как если бы читал сообщения по визу. И теперь это осознание обрушивается на Ракса. Незримые нити, связывающие наездников, те, которые способны различить друг в друге лишь они, теперь направляют взгляд Гельманна, и Ракс чувствует, что сам он поддается. Он больше не человек: как он стоит, как моргает, как дышит, – весь он, размеченный нервами и привычными движениями, подобен открытой книге для Гельманна.

А потом – освобождение: Гельманн переводит взгляд на отца.

– Я должен поиметь ее, прежде чем убью?

Жар бросается Раксу в руки, все расплывается перед глазами, он делает рывок. Отец хватает его за воротник, оттаскивая назад с такой силой, что ткань трещит по швам. Лицо Гельманна медленно расплывается в улыбке, а потом он смеется, и от этого смеха начинает ворочаться одна из женщин на постели.

– В чем дело, птенчик? У тебя на нее планы?