Читаем Размышления полностью

   Помягче ему:

   - Ну, как вам сказать... Как приятно иметь полное зрение, ...полный слух...

   Да разве Парвус из головы придумал, да разве это было его теоретическое убеждение? Это была - врожденная потребность... не упустить возникающую в поле зрения прибыль, ...почти бессознательно - и безошибочно!..

   Да Парвусу - смешно, сотрясает смех грузное тело, любящее бутылку шампанского натощак и ванну принять, и с женщинами поужинать..."

   - Ах! Эта именно легкость, полнота жизни, и приводила в отчаяние Сальери: " Ты, Моцарт, недостоин сам себя. "

   - Как тут поверить, что "кроткие унаследуют землю"? Особенно тому, кто сроду ванны не принимал, на женщин не тратился, а о шампанском только понаслышке осведомлен, так что способен поверить, будто можно выпить его натощак, целую бутылку...

   В исторической реальности наш Сальери, по-видимому, и в самом деле держал своего Моцарта на прицеле. Ленин, возглавив вновь созданное Советское государство, не впустил Парвуса в Россию. Но, по-видимому, пользуясь своими новыми государственными возможностями, чрезвычайно пристально следил за всеми его шагами в Европе.

   Оба они прожили полноценную жизнь, полную борьбы и побед. Их планы осуществились. Их враги были посрамлены. Как говорится, "они жили долго и умерли в один день": беспутный Парвус скончался от неизвестной причины (от обжорства, говорят), спустя всего несколько месяцев (ровно столько, сколько понадобилось на организацию этого мероприятия Cоветским правительством) после смерти добродетельного Ленина, не оставив ни гроша от своего сказочного богатства, да еще якобы предупредительно уничтожив все архивы, компрометировавшие обоих.

   Этот неожиданный финал всем нам близко напоминает почерк третьего гения, который навсегда врезался в память нашего поколения, как лучший друг пионеров и школьников. Вот, он, похоже, совмещал все необходимые качества, ибо с легкостью овладел наследием обоих провидцев и утвердил себя навеки единственным в мире полномочным представителем сил Добра. И правил долго и счастливо...

   Порывая с неписанным правилом, более столетия тяготевшим над русской литературой, обязывавшим считать гений несовместимым со злодейством, Солженицын неожиданно оказался ближе к Пушкину, запросто пившему шампанское и поставившему все же вопросительный знак в этом месте. Похоже, что он также гораздо ближе к реальности, как мы ее видим сейчас:

   "...Обладал Парвус сейсмическим чувством недр и уже знал, что - поползут пласты!.. Наконец-то она пришла, наступила Великая, Мировая! Он давно ее предсказывал, называл, вызывал - самый мощный локомотив истории! ...Вся предыдущая жизнь Парвуса была как нарочно состроена для безошибочного создания этого Плана.

   И оставалось теперь ему - тому счастливому, чем Парвус был, скрещению теоретика, политика и дельца, - сформулировать план по пунктам в декабре Четырнадцатого, ...приоткрыть его германскому послу... (...теперь высшие правительственные глаза предусмотрительно засматривали в его пророческие).

   ... Все это Парвус решил блистательно - ибо все это было в его природной стихии... Гениальность соединения торговли и революции в том и состояла, что революционные агенты под видом торговых... ездили от Парвуса совершенно легально и в Россию, и назад. Но высшая гениальность была в отправлении денег. ...Вот был гений Парвуса: импорт товаров, таких нужных для России, чтоб вести войну, давал деньги выбить ее из этой войны!" ("Ленин в Цюрихе")

   В этом наполовину ленинском ревнивом восхищении - потому что в "Красном Колесе" десятки страниц написаны, как внутренний монолог одного из персонажей и автору нельзя вменять всякую строчку - наполовину солженицынском признании злого, ненавистного, "блистательным", беспечно естественным, гениальным, скрыто больше, чем только обыгрывание гротескного словоупотребления партийных манипуляторов, больше чем писательская способность к перевоплощению.

   В этом содержится также и искреннее признание высокого онтологического статуса враждебной силы, которое столь внятно отличает Солженицына от всей предшествующей русской литературы. Может быть, Достоевский и хотел бы приписать такой титул своему герою - Ставрогину - в "Бесах", но остановился перед мировоззренческими последствиями такого шага и обрек его на самоубийство.

   Пророком назвал Солженицын Льва Толстого в несколько ироническом контексте "Августа 14-го". Пророком можно было бы назвать и самого Александра Солженицына. Но пророчествуют они разное и, может быть, в самом деле несовместимое в пределах одного вероисповедания.

   Солженицын, признавая за силой зла статус гениальности, невольно подталкивает нас к признанию существования в мире двух сил. Сравнимых по их онтологическому уровню:

   "Проникнитесь ясным пониманием двух сущностей,

   Дабы каждый... сам избрал себе только одну из них..."