Читаем Размышления полностью

   И вот еще. Само-то добро! Как его понять?

   Не следует ли его понимать, как абсолютную монополию, снабженную исполнительным механизмом, который беспощадно карал бы всякое злое дело? Или, еще лучше, всякое злое намерение... А добрые намерения, наоборот, всемерно бы поощрялись!

   В самом деле, если зло в мире реально существует и активно действует, эффективно противостоять ему может только равная по своим земным возможностям сила. Такая сила, будь это героическая контрразведка или добродетельная полиция, вдохновенно воспетые по обе стороны Железного занавеса, по закону исключения, значит, и есть добро ...

   Так от иудео-христианской этики любви мы близко подходим к проекту новой, советской этики, афористически прекрасно выраженному словами поэта Станислава Куняева: "Добро должно быть с кулаками..."

   Эта тенденция набирает силу не только в бывшем СССР.

   Наша израильская ситуация также чревата дуалистическими осложнениями в политике, идеологии и общественной жизни.

   ПРАВЕДНИК И ЯДОВИТАЯ ЗМЕЯ

   Нужно сказать, что исходный принцип иудео-христианской этики, приведший к евангельским максималистским формулам "не противься злому" и "если ударят тебя по правой щеке...", очень далек от обыденного сознания и не может быть понят без погружения в тот первоначальный контекст, в котором он возник. Этот принцип ярко выражен в дохристианской, талмудической притче о праведнике Хони и змее.

   В одной деревне завелась ядовитая змея, от укуса которой погибали люди. На место явился, приглашенный жителями, праведник и бестрепетно сунул руку прямо в змеиную нору. Змея, однако, не сумела причинить ему никакого вреда и с тех пор бесследно сгинула. Праведник объяснил это чудо так, что "убивает не яд, который внутри змеи, а грех, что находится внутри самого человека".

   Зло, т.о., может оказать свое вредное действие только, если оно встречает одноименный потенциал зла в человеке. Тот, кто внутренне свободен от зла в себе, неуязвим для всего зла мира по самому своему строению. Как благородный металл сохраняет свой блеск, проходя сквозь кислоты, которые растворяют только грязь и чуждые примеси, так истинный праведник (в более реалистической трактовке, только его душа) остается невредим и безмятежно спокоен, проходя через испытания. При таком взгляде непротивление злу, пожалуй, действительно есть наилучшая линия поведения мудреца, не возмущающая его блаженного состояния согласия с высшим Замыслом.

   Демократизация этого принципа в христианстве, попытка, следуя за Евангелиями, распространить его на всех людей без различения уровней праведности привела в первые века к многосотлетней этической неразберихе, которая позволяла, с одной стороны, прощать даже разбой и убийство, а с другой, побуждала слишком добросовестных христиан к мученичеству и постоянной игре в поддавки со смертью.

   В еврейском вероучении обыкновенный человек, не достигший святости, может, и даже обязан, себя защищать, ибо только сохранение его жизни обеспечивает ему возможность совершенствования, одновременно составляющую его религиозный долг. В христианской культуре вся эта срединная область долгое время оставалась частично неупорядоченной, так что не только семнадцатилетним мальчикам и темпераментным поэтам приходило в голову помочь Добру кулаком.

   Вековой опыт неурядиц, кровавых войн с еретиками, сочетание Реформации и Гуманизма и, связанная с ними, глубокая ревизия исходных принципов обеспечили Западный мир более или менее устойчивыми рецептами этического поведения. На сегодняшней российской почве это все еще область домыслов, поле для вольных творческих интерпретаций.

   Андрей Синявский как-то сочувственно мне цитировал некоего православного старца, говорившего, что "по-христиански жить нельзя, по-христиански можно только умереть". И от себя добавлял: "Как же вы хотите... торговать по-христиански? И воевать по-христиански? И совокупляться...?!"

   Вот, спустя восемь лет ("Октябрь 16-го"), тот же герой, Саня Лаженицын, уже двадцатипятилетний артиллерийский офицер, в блиндаже обсуждает те же вопросы с интеллигентным священником о. Северьяном.

   Теперь он повзрослел и увидел кое-что еще, в том числе и в Толстом:

   "...Отец Северьян... ласково блестящими глазами...

   - А вам не приходило в голову, что Толстой - и вовсе не христианин?..

   Саня - пятью пальцами за лоб:

   - Я - так не думал, ...Разве его толкование не евангельское? ...Мы, по сути, сдались, что заповеди Христа к жизни неприложимы. А Толстой говорит: нет, приложимы!

   Оправился отец Северьян...:

   - Как же должно упасть понимание веры, чтобы Толстой мог показаться ведущим христианином! ...Просто его критика Церкви пришлась как раз по общественному ветру...

   - Н-ну, не знаю... - ошеломлен был Саня. - Если чистое евангельское учение - и не христианство?

   - Да Толстой из Евангелия выбросил две трети! ... Он просто новую религию создает... Повторяет самый примитивный протестантизм ..."