Очевидно, Гай ожидал услышать уверения в обратном, поскольку выглядел очень расстроенным.

– Ты считаешь, что тебе нужен был другой человек? – спросил он.

– Возможно.

– Кто? Кларенс?

– Господи, нет же. Нет, никто из моих знакомых. Возможно, я и не встречу такого человека.

– Ты хочешь сказать, что больше не любишь меня? – мрачно спросил Гай.

– Этого я вовсе не имела в виду, но мне не кажется, что ты так уж нуждаешься в любви. Тебе нужно пространство для других людей и занятий.

– Но мне надо работать, – запротестовал он. – Видеть людей, общаться. Ты ведь тоже общаешься…

– Да, здесь много компромиссов. Ты не против того, чтобы я проводила время с другими людьми: с тем же Кларенсом, например, или с Сашей. Это дает тебе свободу, и ты знаешь, что здесь нет никакой опасности. Ты слишком хороший.

Он огорченно уставился на нее. По его виду было ясно, что этот разговор для него слишком сложен, и Гарриет поняла, что они спорят, находясь на разных уровнях. Он был практичен, она – эмоциональна. Ей хотелось обвинить его в эгоизме, указать на то, что его желание объять весь мир – это, по сути, проявление неверности и самолюбования. Но он даже не понял бы, о чем речь.

– Ты никогда не говорила раньше, что чем-то недовольна.

– В самом деле? – рассмеялась она. – Правда – это роскошь. Ее можно позволить себе лишь изредка.

Гай рассмеялся в ответ, тут же повеселев. Радостно и фальшиво напевая себе что-то под нос, он принялся готовиться ко сну.

Добсон уехал до того, как Принглы спустились к завтраку. Вчерашний холод оказался предвестником перемены погоды. Небо потемнело от туч. Между горными пиками стелился туман, напоминавший вату. Окружающий мир выглядел унылым и мокрым.

Гостиница в плохую погоду стала выглядеть совсем мрачно. Утром включили центральное отопление, но пока что это привело лишь к тому, что в воздухе запахло маслом и ржавчиной. Голые деревянные стулья и бамбуковые столики в главном зале были влажными. Вокруг были расставлены вазы с камышом, от которого пахло пылью.

С неба сыпал мелкий дождь. В Бухаресте никто не предполагал, что может пойти дождь, и Принглы не были к этому готовы.

– Ты сегодня вряд ли пойдешь гулять, – сказал Гай и уселся за свои книги.

Гарриет пожалела, что они не поехали обратно с Добсоном. Хотя предстоящее возвращение казалось ей похожим на падение в бурлящий котел, ей всё же не хватало столичного тепла и развлечений. Кроме того, она переживала за Сашу.

Видя, как Гай с удовольствием готовится к лекциям, на которые, возможно, не придет ни одного студента, Гарриет задумалась, где же начинается и заканчивается для него реальность. Нечто правдоподобное могло легко обмануть его, он мог поверить тому, кто искренне заблуждался, и искренне восхититься чем-то второразрядным – и всё это, разумеется, из наилучших побуждений. Но были ли эти побуждения и вправду наилучшими?

Раньше она возмущалась, когда его критиковали, а теперь понимала, что готова критиковать его сама. Что самое удивительное, теперь ей бывало скучно в его обществе.

И всё же, глядя на то, как он сидит за книгами, не подозревая ни о ее критике, ни о скуке, великодушный и бесконечно добрый, Гарриет была тронута. Размышляя о том, что брак – это бесконечный процесс сближения и отдаления, она подумала, что в брак вступают, не подозревая ни о чем подобном, и так же незаметно оказываются заперты в нем.

23

Когда они добрались до Бухареста, там тоже было сыро. Тепло ушло, улицы выглядели уныло. Многоквартирные дома, в солнечную погоду сиявшие отраженным светом, покрылись пятнами и приобрели мертвенно-бледный оттенок. Это был один из тех дней, которые казались угрозой меркнущему лету. Таким был и тот день, когда хоронили Кэлинеску.

Как только они вошли в квартиру, то сразу услышали, как Саша играет на губной гармошке: «Мы на линии Зигфрида повесим сушиться белье»[75]. Гарриет ощутила, как вновь окунается в прежние тревоги. Помимо облегчения при звуках гармошки она испытала раздражение. Эта мелодия словно символизировала Сашино безоговорочное принятие их защиты. Она вошла, собираясь укорить его за напрасную трату времени, но он был так рад их возвращению, что ее досаду как рукой сняло.

тут полагают, что я шпион или что-то в этом духе, и собираются с позором изгнать меня. Куда же мне теперь податься? Слышал, что Бухарест полон нацистов, и они тратят леи направо и налево. Если кто-нибудь из них предложит купить «Испано-Сюизу», сразу продавайте.

Не забывайте вашего бедного отчаявшегося Яки.

Зазвонил телефон. Кларенс деловито сообщил, что очень рад их возвращению, так как хотел бы заглянуть к ним в гости.