Пинкроуз сочувственно кивнул и тоже разгневанно уставился на Кларенса.

– Никакой потери, – сказал тот. – Вот если бы ты уехал, Инчи, было бы совсем другое дело. Престиж Британии потерпел бы крах.

Не обращая на него внимания, Инчкейп продолжил, обращаясь к Пинкроузу:

– Я полагаю, что, какова бы ни была опасность, мужчина не имеет права покидать свой пост.

Кларенс расхохотался.

– Вам не грозит никакая опасность. А ваш пост – настоящее посмешище.

Услышав это, Инчкейп в ярости обернулся к нему.

– По крайней мере, я его не бросаю! Что касается опасности, хочу напомнить вам, что я был на похоронах Кэлинеску.

– Весь Бухарест был на похоронах Кэлинеску!

Пинкроуз явно возбудился, щеки его пылали, и он с интересом глядел то на одного, то на другого спорщика. Казалось, он впервые с момента своего приезда наслаждается происходящим.

Гай подошел к фортепиано, на котором Инчкейп расставил китайские шахматы, и принялся сосредоточенно двигать фигурки, но его лицо было печально; проявившиеся морщины сделали его похожим на морду басенджи. Когда Кларенс поднялся на ноги, чтобы продолжить спор, Гай произнес:

– Довольно, Кларенс.

– Ты прав, конечно. – Кларенс протянул руку и ухватился за плечо Гая. Пинкроуз так и вытаращил глаза. – Ты всегда прав. Ты единственный из нас, чье присутствие здесь оправданно. Летняя школа – это, конечно, немного, но ты занят делом…

Гай сбросил его руку.

– Летняя школа была закрыта на прошлой неделе.

Кларенс рухнул обратно в кресло и глубоко вздохнул.

– Да какая, к черту, разница? – пробормотал он.

Открылась дверь, и вошел Паули с двумя блюдами: на одном был рис, а на другом – некое подобие рагу. Он наполнил тарелки и раздал их, щедро улыбаясь. Подали местное вино.

Пока они ужинали, Дэвид сообщил, что тоже уезжает на выходные. Он собирается посетить дельту Дуная.

– Дельта! – с многозначительным видом повторил Кларенс. – Это он только так говорит.

Пинкроуз в панике глядел на Кларенса. До конца ужина никто не произнес ни слова. Когда Инчкейп поднялся, чтобы дать сигнал к окончанию вечеринки, это оказалось излишним: его гости и так принялись собираться.

21

Следующим вечером роль гостеприимной хозяйки далась Гарриет нелегко. Несмотря на маску вежливости, Пинкроузу не удавалось скрыть свое высокомерие. Было очевидно, что он и не пытался его скрывать. Так он выражал свой протест. Он был гостем, но гостем против своей воли и потому всего лишь держался в рамках вежливости.

Это был один из тех дней, когда на базаре ничего не продавалось.

– Ничего, кроме капусты, – объявила Деспина.

Гарриет пошла к «Драгомиру», где продавали еду тем, кто способен был за нее заплатить. Теперь самыми желанными гостями здесь были не румыны, а немки – жены атташе, которые в изобилии населяли два больших германских дипломатических корпуса. Решительные, крепкие немки, вооруженные веерами тысячных купюр (таким выгодным был для них обменный курс), представляли собой серьезных соперниц, и Гарриет осмеливалась противостоять им лишь от полной безысходности. Она приобрела две худосочные курицы и попыталась найти херес, но тот исчез из всех магазинов. В конце концов пришлось удовлетвориться бутылкой поддельной мадеры.

Когда Пинкроузу предложили этот напиток, он некоторое время разглядывал бутылку, приподняв бровь, после чего сказал:

– Пожалуй, я попробую немного.

Отхлебнув, он был приятно удивлен и выразил свое удовлетворение ерзаньем по стулу. Позволив наполнить себе стакан, он сообщил:

– Понятия не имею, почему профессор Инчкейп решил поселить меня в эту гостиницу.

Гарриет удивилась.

– «Атенеум» раньше считался английской гостиницей, – ответила она. – Для нас это своего рода убежище, а проживающие там английские журналисты практически не покидают ее.

– Она кишит немцами! – пожаловался Пинкроуз.

– В другой гостинице, «Минерве», гораздо хуже. Там полным-полно немецких дипломатов. Офицеров военной миссии поселили в «Атенеуме» только потому, что в «Минерве» уже не осталось места.

– Вот как!

Поучаствовав таким образом в разговоре, Пинкроуз умолк, внимательно оглядывая обстановку. Видя, как он смотрит на потертую мебель и старые ковры, Гарриет сказала:

– Эта квартира досталась нам с мебелью. Вещи сменили много хозяев и очень износились.

Профессор потупил взгляд и порозовел. От неожиданности он растерял всю свою надменность и вполне дружелюбно спросил:

– Я так понимаю, что книги ваши?

Она пояснила, что книги – в основном старые – собирал Гай, и он же привез их в Румынию в мешках. Профессор заинтересованно кивал. Хотя он и не глядел на Гарриет, его внимание было обращено к ней, и, когда Гай вмешался в разговор, Пинкроуз неодобрительно отвернулся.

У Гая было несколько сборников стихов, с авторами которых он был знаком еще в студенчестве. Он достал их, чтобы показать Пинкроузу автографы, но тот не впечатлился.

– Этой молодежи предстоит еще многому научиться.