Гарриет решила, что Саше на сегодня довольно вопросов. К тому же Гай должен был скоро вернуться. Она слезла с парапета и произнесла:

– Мне пора, но я приду еще.

Перед уходом она вручила Саше газету.

– Здесь говорится, что суд над твоим отцом начнется четырнадцатого августа. Чем быстрее это всё кончится, тем лучше. Может быть, его вообще оправдают.

Читать в сумерках было невозможно. Саша взял газету и сказал: «Конечно», но было ясно, что соглашается он только из вежливости. Они оба прекрасно понимали, что Дракера осудят, чтобы изъять его состояние в пользу короны. Что толку было надеяться на оправдание?

Гарриет пошла к лестнице, а Саша вернулся в свою хижину. Обернувшись, она увидела, что он уже зажег свечу и, стоя на коленях, склонился над расстеленной на полу газетой.

7

Стоило Якимову свернуть за угол, как он увидел большой желтый автомобиль, припаркованный у Миссии. Крыша была опущена, и силуэт автомобиля казался безупречным. Якимов прослезился.

– Старушка моя, – сказал он. – Любимая.

Он и сам не знал, относилось ли это к «Испано-Сюизе» или к Долли, которая когда-то сделала ему такой подарок.

Автомобилю было уже семь лет, но Якимов заботился о нем так, как и не думал заботиться о себе. Открыв капот, он оглядел мотор, после чего закрыл капот и погладил журавля, который взлетал, опустив крылья, с крышки радиатора. Он обошел автомобиль, удостоверился, что тот запылился, но не более того, а обитые свиной кожей сиденья «в отличной форме». Спасибо югославам, подумал он. Хорошо с ней обращались.

Он так долго любовался машиной, что Фокси Леверетт увидел его в окно, спустился и отдал ключи.

– Красотка, – сказал Фокси.

Даже в дни триумфа Якимова в пьесе Фокси не уделял ему особого внимания, держась со всеми одинаково благожелательно и небрежно. Однако во владельце «Испано-Сюизы» он был готов увидеть ровню, и это сделало его словоохотливым.

– Летела как птичка. Худшие дороги в Европе, но она держала уверенные шестьдесят. Если б у меня не было моего «Дион-Бутона», я бы предложил купить ее у вас.

– Не продал бы ее ни за какие деньги, дорогой мой, – сказал Якимов надменно. – В этой стране за нее и не дадут честную цену. Одна только рама стоила две с половиной тысячи фунтов. Работы Фернандеса. Просто совершенство. У меня уже была такая. Кузов из тюльпанового дерева. Видели бы вы. Тогда у меня был шофер, конечно. Носился с ней словно с чиппендейловской мебелью.

Якимов разглагольствовал некоторое время, слишком увлекшись, чтобы замечать невыносимую жару. Усы и волосы Фокси были цвета лепестков календулы, глаза – фарфорово-голубые, и под солнцем его кожа стала розовой, словно пион. Улучив момент, он прервал воспоминания Якимова:

– В Предяле я залил двести литров. Осталось довольно много.

– Я у вас в долгу, дорогой мой, – стушевался Якимов. – Не знаю, сколько я должен, но, как только придет содержание, я всё вам отдам.

– Не беспокойтесь, – сказал Фокси.

Видя его спокойствие, Якимов решил попытать удачи.

– Хорошо бы ее помыть. У вас не найдется тысчонки?

Усы Фокси зашевелились, но он был загнан в угол и решил не сопротивляться, так что достал несколько купюр и сунул одну из них Якимову.

– Дорогой мой! – благодарно воскликнул Якимов. – Знаете, если вы достанете мне дипломатические номера, мы сможем возить что угодно. Не только деньги, знаете ли. Здесь есть спрос на рог носорога – это такой афродизиак. Продается в Турции. А гашиш…

Хохотнув, Фокси повернулся и ушел обратно в здание.

Якимов уселся в автомобиль и завел мотор. Это была экстравагантная машина: несмотря на немалые размеры и мощь, она вмещала только двух пассажиров. Глядя на шестифутовый капот, Якимов ощутил, как к нему возвращаются былая слава и положение в обществе. Он не сидел за рулем уже одиннадцать месяцев и теперь отправился на Бульвар, чтобы восстановить навыки. Поначалу беспрестанные гудки окружающих автомобилей нервировали его, но вскоре он обрел прежнюю уверенность, и его потянуло полихачить. Обогнув фонтан в конце Бульвара, он нажал на газ и с удовлетворением увидел, что скорость приближается к девяноста. Не обращая внимания на клаксоны, завывавшие позади, словно стая голодных волков, Якимов выехал на площадь, сделал круг и остановился у дома Принглов. Он вспомнил, что не выпил чаю, и решил, что пора заморить червячка.

После чая он переоделся в то немногое, что еще выглядело прилично. Утром он заметил, что залы в «Атенеуме» украшали для приема.

В те дни румыны пребывали в приподнятом настроении, поскольку венгерские министры, судя по всему, покинули Мюнхен ни с чем. Узнав об этом, Хаджимоскос торжественно сообщил:

– Фюрер сказал им: «Не забывайте, что я также отец Румынии». Очень достойно, не правда ли? Барон Штайнфельд сказал мне, что мы пользуемся расположением Германии благодаря достойным господам в «Железной гвардии».

С точки зрения Якимова, гвардисты были просто-напросто убийцами Кэлинеску. Их утверждение, будто ими руководит человек, умерший два года назад, смешило его. Улучив момент, он заметил: