Отвернувшись, Саша увидел собаку, которая терпеливо ждала его, сжимая в зубах палку, и протянул к ней руку. Гарриет тронул этот нежный жест. Она вдруг поняла, что мальчик ей небезразличен – так же, как рыжий котенок, как все те животные, которых она подбирала в детстве, поскольку они никому больше не были нужны. Гарриет задумалась, почему Якимов не вызывал в ней таких чувств. Возможно, потому, что ему недоставало невинности?

– С нами в квартире живет еще один человек, князь Якимов, – сказала она Саше. – Мы пока что не можем его выселить, ему некуда идти. Я ему не доверяю. Будь осторожен. Не попадайся ему на глаза.

Она слезла с парапета и сказала на прощание:

– Это жуткий сарай, но ничего лучше сейчас нет. Если Якимов съедет, а я надеюсь, что так и будет, – займешь его комнату.

Саша улыбнулся ей вслед. Все страхи были позабыты: он радовался, словно бродячий пес, который нашел себе приют и всем доволен.

На следующее утро одна лишь Timpul написала об «оборванцах в зеленых рубашках, над которыми смеялась вся Каля-Викторией». К вечеру, однако, интонации изменились. Все газеты неодобрительно написали о марше гвардистов, поскольку король объявил: если это повторится, военные будут стрелять по марширующим.

«Гвардия» вновь ушла в тень, но поговаривали, что причиной тому стала не угроза короля, а речь предводителя гвардистов Хории Симы, который недавно вернулся из Германии. Он посоветовал им спрятать зеленые рубашки и петь про капитана молча. Время действий еще не пришло.

Гвардисты снова стали бродить по улицам в ожидании сигнала – мрачные, потрепанные, враждебные. Весной Гарриет казалось, что их видит она одна, но теперь их заметили все: горожане восхищались, опасались, а евреев обуял ужас.

Часть вторая

Капитан

6

Отправившись в следующий раз к Саше, Гарриет захватила с собой миску абрикосов и свежий выпуск L’Indépendance Romaine. В газете объявили дату начала суда над Дракером. Эту новость затмило сообщение о том, что венгерский премьер-министр и министр иностранных дел отправились на аудиенцию к фюреру. Что задумали венгры?

За одиноким ужином Гарриет прочла статью о Трансильвании: «Le berceau de la nation, le Cœur de la Patrie»[25]. Претензии Венгрии на эту территорию не упоминались, но в конце статьи автор вопрошал: разве недостаточно румыны пострадали в своих попытках сохранить мир на Балканах? Неужели от них потребуют очередной жертвы? И сам отвечал: нет, это невозможно. Всякие слухи о подобном надо немедленно опровергать.

В тот вечер Принглов пригласили на ужин к супругам-евреям, которые получили визу в США и хотели знать, как вести себя в англоязычном мире. Подобные приглашения были нередки. Хотя все свои знания об Америке Гай почерпнул из кино, он всегда был рад поделиться советом. Гарриет, однако, это уже наскучило.

– Иди один, – сказала она. – Меня там никто не ждет.

Ей хотелось снова навестить Сашу.

Взобравшись по железной лестнице на крышу, она была поражена великолепием закатного неба, расцвеченного переливами охряного, алого и лилового. Цемент светился, словно мрамор, но воздух был тяжелый, будто перед грозой, хотя грозы здесь бывали редко.

Саша сидел на парапете и что-то рисовал – одинокий напряженный силуэт. Вдруг он поднял голову и посмотрел в сторону собора, который был выстроен на холме и возвышался над городом. Его золотые купола пылали, и очертания рельефно выделялись на фоне меркнущего сияния.

Заслышав ее шаги, он оглянулся и так просиял, увидев Гарриет, что она не стала даже придумывать повод для своего визита.

Она спросила, где собака.

– Она тут и не жила, – ответил Саша. – Деспина приютила ее для кого-то. Теперь ее отправили домой.

– А кто-то из слуг живет на крыше?

– Я здесь один.

Как она и думала, широко разрекламированные «вторые комнаты для слуг» призваны были поднять престиж этого дурно спроектированного дома, выстроенного на скорую руку. Никто не мог позволить себе лишнюю прислугу, да и не нуждался в ней.

Ей стало жаль мальчика, живущего тут в одиночестве.

– Это тебе, – сказала она, поставив миску с абрикосами на парапет, после чего взгляд ее упал на набросок собора, выполненный на цементе куском угля, который Саше принесла Деспина. – Хорошо нарисовано.

– Правда? – с энтузиазмом переспросил он. – Вам нравится?

Он был так поражен ее оценкой, так доверял ей, что она устыдилась своей бездумной похвалы и стала разглядывать набросок внимательнее. Линии были размашистые, а неровная поверхность комически искажала пропорции.

– Да, очень нравится, – подтвердила она, и Саша заулыбался наивно и радостно.

– Значит, вам бы понравились вещи, которые я видел в Бессарабии, – сказал он. – Просто отличные.

Она устроилась на парапете и спросила:

– А где именно ты был в Бессарабии?