Читаем Растление великой империи полностью

Ах, им трудно, они зарабатывать хотят. Ну, говорю я им, так и скажите. Но искусство-то здесь при чем? Если вы действительно занимаетесь искусством, то вы можете и на искусстве заработать. Не идет в России — сделайте такой фильм, который пойдет на Западе. А вы же ни того, ни другого не делаете, господа. Просто прожираете то, что было до вас сделано. Очевидно, что искусство для них было просто одной из доступных форм самоутверждения.

— Все эти нынешние «революционеры» от культуры, как я понимаю, не спешили использовать те возможности, которые им готов был предоставить «Континент» для самовыражения, а предпочитали все же официальную советскую культуру.

— В частных письмах они мне писали: давай, старик, действуй, все потрясающе! Печатались в «Континенте» люди, которых не выпускали. А те, кого выпускали… Да что вы! Напечататься — значит закрыть себе поездки. Однажды, правда, напечатался у меня Фазиль Искандер — один из наиболее порядочных людей, которых я знал. Печатался еще Владимир Корнилов. Ну еще два-три, быть может. А со стороны этих «революционеров» поддержки никакой. Наоборот.

— Как вы считаете сами, «Континент» был больше политическим журналом либо литературным?

— Поровну. Но даже та литература, которую мы печатали, была пронизана политикой. Вспомните, «Колокол» вообще не печатал никаких художественных произведений.

— Как относились к вам советские власти?

— Ну это вы лучше меня знаете. Писали о нас, как всегда: «Этот пресловутый «Континент». С каким-нибудь пасквилем выступал «Крокодил». Все, в общем, на уровне такой пропаганды. Такие статьи просто присылали с нарочным. Их засылали в набор, а секретариат даже не вмешивался, потому что «прислали оттуда» готовый материал. Поставить, и все! Это делали профессионалы. Вот, например, покойный Иванов, заместитель Сафронова (в свое время главного редактора «Огонька». — В. Б.). Мы были с ним в хороших отношениях. Но, видимо, приказ есть приказ, и он писал.

Мы жили, как я вам уже однажды говорил, в предложенных обстоятельствах. И в принципе даже хороший человек, если он хотел жить, должен был делать то, что ему говорили.

Мне понятно, когда они сейчас, твари, все рассказывают сказки о том, как они боролись и страдали. Даже бывшие члены политбюро пишут воспоминания о том, как они боролись.

— Вот даже сын Андропова написал, что, оказывается, его папа всю жизнь терпеть не мог коммунизма.

— Вот так. Вот и все. Задним числом что угодно скажут. Я сейчас спрашиваю этих демократов — например, Быкова, он тоже радуется тому, как расстреливали людей 3–4 октября 1993 года. «Слушай, Василь Владимирович! А за что тебе Государственные премии давали, ордена? Все ведь у тебя было, везде ты ездил, изданий у тебя было бесчисленное количество. Кто ж тебя давил-то?»

А они начинают рассказывать (Адамович, например), что вот, мол, фильм у него запретили какой-то. Мне бы твои заботы. А ордена-то за что получал? И считают теперь большой бедой, что где-то из журнала стихи сняли или в Болгарию не пустили. Вот беда какая великая!

— В 1979 году вы начали создавать «Интернационал сопротивления», в руководство которого вошли весьма известные и уважаемые люди во Франции и в других странах, причем далеко не все они были ультраправыми — Раймон Арон, Ив Монтан, Симона Вей, Ионеску? Чем это было вызвано? Новым возмущением западной интеллигенции поведением СССР, после вторжения в Афганистан?

— Это была моя идея. Я считал, что надо объединить все эмиграции под одну крышу и спланировать, скоординировать общую политику против коммунистического империализма. В основном речь там шла о третьих странах — об Афганистане, Анголе, о Кубе и т. п. Идея эта нашла широкую поддержку на Западе. В общем, поначалу более-менее удалось, но вы знаете, что такое политическая эмиграция. Внутри всегда идет драка между различными группировками и людьми — за место под солнцем, за деньги, которые кто-то на них отпускает. Так что затея была заранее обречена. Но она угасла и сама по себе, потому что в России начались изменения. И сама цель себя изжила. Естественно, все сошло на нет.