Читаем Растление великой империи полностью

И тем не менее много я приобрел. Я встретился со многими из тех, с кем я мог только мечтать встретиться. Я близко познакомился и подружился с Александрой Толстой, с Набоковым, с целым рядом крупнейших политических деятелей — с Гельмутом Колем, с Менахемом Бегином, с Андреотти. Это дало мне выходы в большую политику. Я понял, как все это работает, и получал информацию из первых рук. И получал политическую поддержку.

«Континент» так или иначе, по крайней мере в первые три года, вышел на одиннадцати языках. А затем — на немецком и русском выходил почти до конца.

Все это стало возможным благодаря политической поддержке людей, с которыми я встречался. Я застал еще многих весьма крупных деятелей русской эмиграции. Я застал и Вишняка, и Слонима. Вишняк — это последний оставшийся в живых член Учредительного собрания. Я встречался с Александрой Львовной Толстой. Она была необыкновенным человеком, огромной личностью. Несмотря на свою физическую немощь — ей было около 90 лет, — она не теряла до конца ясной головы. Да и само по себе событие — сидеть рядом с человеком, который лично, до конца дней великого писателя, общался со Львом Толстым. Для нас это уже прошлый век. А она вот сидит рядом, любимая дочь Толстого…

Так что одни потери, по большей части материальные, связанные с бойкотом со стороны «левых», компенсировались приобретениями духовного плана.

«Континент» объединял вокруг себя людей выдающихся. Посмотрите списки членов редколлегии — от Ионеску до Джиласа. Журнал давал мне возможность ездить. Меня приглашали в разные страны. Очень много я увидел, узнал, пощупал своими руками. Это принесло многое.

— Мне приходилось еще до августа 1991 года привозить к вам сюда, на улицу Лористон, некоторых своих приятелей, в том числе известных поэтов и прозаиков. Неужели кто-то рисковал (по тем временам) писать специально для «Континента»? Или это были визиты вежливости?

— Нет, не писали. Не хватало мужества. Когда они приезжали сюда, то я чувствовал по их поведению, что это для них подвиг. Будто они на Голгофу взошли. Дело в том, что у многих писателей психология артиста. Хочется нравиться всем. Я это без осуждения говорю. У меня позиция, у меня журнал. Я могу слово там сказать, слово тут сказать. Поэтому отношения в основном поддерживались для того, чтобы и здесь, с моей стороны, не было никаких неприятных неожиданностей. В основном для этого. Ну, и потом с теми, кто бывал у меня, я по России был близко знаком, а с такими, как Окуджава, просто дружил. И он сам признает это в своих воспоминаниях.

— Разрыв между вами произошел после расстрела Белого дома в октябре 93-го?

— Да, к сожалению, теперь между мной и большинством из этих людей пролегла кровь. Русская кровь, российская кровь. Им на нее наплевать, а мне — нет. Вот и все. Визитов стало меньше. Но люди, которые разделяют мою позицию, разумеется, до сих пор здесь бывают. Ну а те, что не разделяют, то ни им со мной, ни мне с ними не о чем разговаривать.

Если ты, как Окуджава, «наслаждаешься» (я точно называю слово) тем, как избивают и убивают людей (русские они или не русские — не важно), тогда о чем нам говорить? Можешь сколько угодно говорить: «Это во имя, ради…» Это мы все слышали. Это мы все проходили. И в 1917 году, и в 1937-м. Меня на эту демагогию не купишь. Потому и разговаривать мне с этими людьми не о чем. Ничего, кроме презрения, они у меня не вызывают. И никакого отношения к интеллигенции они не имеют, хотя и называют себя «интеллигентами». Никакого. Это — обычные карьеристы, выбравшиеся в литературу и в другие области культуры и искусства.

У нас в те времена применить свои способности позволяла только одна область — культура. Она была более или менее свободной. Люди писали довольно сносные стихи, делали приличные фильмы, ставили довольно-таки приличные спектакли. Но когда оказалось, что можно делать и другое…

— Точнее, на чем зарабатывать…

— Ну да. Смотрю, один — коммерсант, другой какую-то фирму имеет. Оказывается, все это творчество для них было вовсе не обязательным. Получается обратный процесс. Станиславский вышел из очень богатой и интеллигентной купеческой семьи. Его дядя был городским головой в Москве. И он рвался из этой среды в искусство. И другой профессии, другого поля деятельности он для себя не мыслил. А сейчас наоборот. Они из искусства — все в купечество и считают это для себя еще большой честью. Мог ли Станиславский подумать об этом! Во МХАТе все сдано, что только можно сдать! Все театры — так же. «Мосфильм» тоже сдал все, что только можно сдать. Какое все это имеет отношение к искусству?