Читаем Рассказы полностью

Самое потешное, что некоторые этого полудурка жутко любили, если, конечно, он воровал не их сеялки и совращал не их телок. Ведь славный в принципе поселянин, только бы не пил как лошадь, а хлестал как обыкновенный мужик.

Когда он выпивал, то сразу добрел: глаза его лезли на лоб, ноги и язык заплетались друг о друга, а руками он норовил шлепнуть зад подошедшей трактористки, отчего та обретала счастье и повышала производительность. Трактористки становились к нему в очередь с раннего утра, безбожно ревновали и часто устраивали из-за него дуэли, сшибаясь лоб в лоб на своих страшных тракторах, что наносило огромный ущерб народному хозяйству. Трактористок, конечно, не жаль — этих дурех сваливали в овраг за лесочкам и они спокойно гнили до зимы. Но трактора, наши народные и любимые трактора, оплаченные последней копейкой! Когда начальство поняло, что темпераментных женщин-трактористок от ревности и дуэлей не уберечь, оно начало экономить хотя бы на народном хозяйстве. Всем бабам отныне разрешалось устраивать дуэли только на вилах, в трезвом виде и с санкции райсовета. Кровь продолжала литься. Прекрасные девушки бились на вилах, на лопатах и даже на ведрах, но трактора больше не гробили. Душа кровью обливается, как подумаю о наших родненьких тракторах, они у нас такие железные…

Еще Гегемоныч обожал шутить над мальчонками. Остановит какого-нибудь огольца, ухватит за чуб и ласково шепчет на ушко: «Слышь, а мамка твоя час назад окочурилась». Тот в рев, Гегемоныч в хохот. Ох и не любили же его матери малолетних детей! И если бы гад в свое время Ленина не видал… Ладно, о кошмарах не будем.

Ценил он и веселую прибаутку над местными старичками. По-свойски так шутковал. Подойдет, например, и скажет по большому секрету, что твоя старуха, дескать, тебе рога с Вальдемаром наставляет, причем в трудовое время и в особо извращенных формах. Те в панику, а Гегемонычу смешно, сам-то он свою супругу давно масонам на ящикам водки сменял. Двое пенсионеров от таких шуткований на месте дуба дали, а ему все смешно, особенно когда он описывал, как Вальдемар старухе шампанское преподнес, а она ему, изменщица, пачку презервативов. Пенсионеры на этом месте просто умирали, двое, как уже было сказано, в прямом смысле. А Гегемоныч со смеха все помирал, помирал, да жаль, что так и не помер.

Любил он еще наряжаться мусульманином и пугать в таком виде окрестных хрюшек. Свинки нутром чуяли, как он их презирает, сильно нервничали, худели и в итоге становились невкусными. Подсобил Аллаху, собачий сын.

К собакам у него, кстати, отношение было особое, как и к кошкам. Он с ними экспериментировал, а если выражаться по-русски, то просто спаривал. Возьмет кобеля с кошечкой, бесстыжая его харя, и запрет вместе. Или посадит в один ящик кота и сучку. Особей он специально выбирал породистых. Ну запрет он их, бывало, сядет рядышком и давай ждать, стервец, когда потомство появится. За это, говорил он, мне Нобилевскую премию дадут, я на нее целый год просыхать не буду, а вам водяры не дам, потому что рылом вы не вышли премии пропивать. За такие слова на него обижались дико, прямо на кол посадить хотели. Ну что ты сделаешь человеку, который самого Ленина видел? Так он и ходил непосаженный куда надо. Но все утешались, что гибрида ему не вывести, хоть он нам и загадил мозги немецко-фашистским философом Хегелем, будто из единства противоположностей рождается новое. Умный был, барбос, хотел Хегеля на практике доказывать и нобилевскую получку пропить. Но мужики-то знали, что Хегель это одно, а кошка с собакой совсем другое. Из ящика он всегда доставал обоих исцарапанными, с умной рожей намекая на изнасилование. Но это он фантазировал, по-русски говоря — мозги гадил. Фантазер был хуже горькой редьки, стрелять таких надо.

Например, он врал, что когда Красной Армий командовал Буденный, он ходил с ним бить эсэсовца Маннергейма на Чудском озере. Но все знают, что Красной Армией завсегда руководил сам Чапай, Маннергейма били не на озере, а в швейцарских Альпах, и не Чапай его там бил, а Суворов. И Маннергейм был не эсэсовцем, а наполеоновским маршалом. Думать надо башкой. Ври, ври, да не завирайся, как говаривал в свое время сам нарком Эдуард…

Страшная мысль иногда приходила ночью: если он так любил врать, то может он и про это самое? Почему бы и нет? От такого всего можно ожидать. Хотя это вообще-то уже святое, а Гегемоныч вечные ценности уважал. У него даже висел портрет героя войны наркома Эдуарда. Он его, правда, потом на колесо сменял, но не мог же он совсем без святого? Так что от идеала не отколупывался, наш был, как родимый пенек. Сколько его супоросые жиды в агентуру не заманивали, так и не ушел, молодец. Не продался англичанам, и все тут. Даже за мотоцикл. А почему? Да потому что Родину признавал и наш был, как сибирский валенок, даже хуже. Сдал потом компетентным органам всю их супоросую ложу вместе с потрохами. Те супоросых повязали, а потроха оставили Гегемонычу — не в службу, а в дружбу.