В участке вернули табельное оружие. Вы мужественный человек, сказал начальник. Я знаю, скромно ответил он. Вы превзошли самого себя, не мог успокоиться шеф. Да, да, качал он умной головой с чистыми глазами. У вас заплевана вся форма, радостно подмечал командир. А как же иначе, вздыхал он. Вы знаете свое дело — подвел итог главный. На то и дело, чтоб знать, философски обронил он. А вы еще и философ, тут же сообщили ему. Никак как, господин офицер, никак нет, гражданин начальник, никак нет, экселенц, никак нет, товарищ пахан, что вы, нет. А я в хорошем смысле, сказал экселенц. Тогда, конечно, философ, расплылся он. Хочешь, небось, на доску почета? Завтра, брат, повешу тебя.

Так и висеть полвека на плохо оструганной и престижной доске, пока не загниет усталая деревяшка.

Вот такой ценой достается честь. Поняли? А щенки, наверное, думают, что подавлять митинг может любой. Черта с два! В полиции работать трудно, чтобы ни утверждали щенки. Зато сейчас стало легко. Триста шестьдесят пять дней счастливой лафы свалились на него неожиданно. Можно бездельничать: замы подписывают, а главный аналитический центр выдает решания. Жалко, что впереди последний месяц блаженства. С каждым днем радоваться труднее: чувствуешь дыхание Нового года, и будущее видится ярче настоящего.

Он лежит на казенном красном диване, но это не навсегда. Срок полномочий президента Объединенной Евразии по традиции истекает с боем курантов.

В январе он становился сторожем большого синего туалета на окраинной площади. Судьба, конечно, незавидная. В ней обязаны со временем найтись свои прелести, как же без них, — но в целом участь хреновая. Зато, как всем понятно, по справедливости. А год назад он трудился в полиции. Ничего привлекательного. Например, ему пришлось подавлять антинародные выступления.

Что ты, сука, понимаешь в котятах?

Мужичок был так себе, с ноготок. Ушки вялые, хвост капустой, сам как старый амортизатор — вот такой родился мужичок на свет, вот такой. Посочувствовать бы ему, да некому. На работе он носил пиджак или свитер, а дома хаживал в спортивном костюме. Смотрите, мол, какой я спортивный, я и в теннис могу, и в городки, и на шашках. А иногда ходил в одной майке, ну в тапочках, конечно, и в линялом трико. Тапочкам в январе исполнялось десять лет; все, кто мог, посильно готовились к их первому юбилею.

Невзначай забрел он на кухню. А там — кто бы вы думали? — копошится жена. Бывает такое, знаете ли: заходит мужик на кухню, а там ему не лев и не волк, а всего-то навсего женушка. Успокаивается сразу мужик, радуется, что без волков обошлось, без козлов и красных командиров. С женой-то проще, жена — штука привычная.

— Накормить, Валера? — спросила женщина.

— Накорми, отчего не накормить человека, — вяло согласился Валера, волнительно дергая за конец майки.

— Переживаешь? — спросила жена.

— Переживаю, Света, — вздохнул он.

— А зачем? — спросила она.

— Жизнь, — коротко объяснил Валера.

— Ну понятно.

Опустился на табуретку. Табуретка — вещь надежная, в лес не убежит и в поле не утекает. Их надо беречь, табуретка — друг человека.

Света наливала чай, задумчиво и осторожно. Ни капельки ни разлила, умница. И бутерброды соорудила как надо, как питался ее Валера, с батоном и колбасой. Поставила перед ним заботливый ужин, подвинула солидную мужнину чашку: на четверть литра, не хухры-мухры. Знатным водохлебом слыл мужик и немало тем славился по окрестностям.

Жена подобрала брошенный лист газеты.

— Тебе не хочется со мной поговорить? — чуть обиженно прочавкал муж.

— Валера, — отозвалась она. — Ты как ребенок, Валера. Ты сам-то понимаешь?

— А я что? — ушел Валера в защиту. — Я ничего, я так себе.

— Ну ладно, — успокоилась она.

Через минуту громко отложила лист, повернулась к мужу.

— Завтра, кажется, будет дождь, — сказала она.

— Да, наверное, — радостно согласился он. — Шел я с работы, смотрел на небо, думал — ну точно, дождь завтра.

— Я небо не изучаю, — призналась Света. — Я смотрю прогноз погоды по новостям.

— Ну и правильно, — сказал он.

С наслаждением Валера поглощал бутерброды.

Они поговорили про дождливое лето, цены на помидоры, начальника мужа и сослуживцев жены. Он трудился как пчелка в ремонтной бригаде, она вкалывала бухгалтером, им было что обсудить. Поговорили об огуречной рассаде и здоровье президента, о новых ключах и беспорядке в супружеской спальне. Эта комната была самой захламленной в квартире.

— Приберись там, Света, — предложил он.

— Сам прибирайся, — огрызнулась она. — Мне нравится романтический беспорядок.

— Тогда ладно, — покладисто сказал он. — На нет и суда нет.

— Да, он мне нравится, — повторила она. — Чем больше хлама, тем лучше. Это не хлам. Понимаешь? И не спорь со мной. И не возникай даже. И не смей говорить, что я глупее. Не дорос со мной спорить, так не спорь.

— Я не спорю, — отнекивался он. — Я же люблю тебя.

Света объяснила: