— Ты у меня такой упорядоченный, что меня от этого временами тошнит. Ты такой правильный, что дальше некуда. И в спальне мне необходим беспорядок. Мне он нужен с таким занудой, как ты, а иначе будет совсем занудно. Понимаешь? Но не будем о этом. Так можно и поссориться. Давай о чем-нибудь другом.

— Да ладно, я ничего, — ответил он. — Ты ведь знаешь, как я люблю тебя.

— Ага, — вздохнула она. — Знаю.

Прошло минут пять, бутерброды кончились. Валера прихлебнул чай и спросил:

— Правда, что наши соседи Гопштейны сволочи?

— Еще какие! — подтвердила она.

— Каких свет, наверное, не видывал, — уточнил он.

— Зато у них чудесная пушистая кошка, — мечтательно сказала жена.

— Великолепная кошка, — он поставил чашку на стол.

За окнами по-прежнему вечерело.

— И котенок у нее классный, — добавила Света. — Рыжий как не знаю что.

— Почему рыжий? — удивился он. — Нормальный серый котенок.

— Я ведь помню, что рыжий, — растерялась она.

— Может, тебе показалось?

— Нет, я точно помню.

— Сука! — заорал он, вставая из-за стола. — Что ты, сука, понимаешь в котятах? Рыжий он, сука? Ты так сказала? Да ни хера, я своими глазами видел! Серый он, серый, ты поняла?

— Все-таки рыжий, — прошептала она.

— Заткнись, дура. Так какой котенок?

— Я думала, что он рыжий, — опасливо произнесла жена.

— Ты ошизела? Да? — кричал он, бегая по кухне.

— Я могла ошибиться…

— Не оправдывайся, сука. Поздно, — сказал он, вытаскивая из угла кухни топор. — Раньше надо было соображать.

Она закрыла глаза руками и не видела, как топор опустился.

Убил сразу. Остановился на миг… затем продолжал. Лицо в кровавое месиво. Тело в куски. Махал топором без устали и без жалости, рубить, так рубить.

— Ишь ты, — прошептал удовлетворенно. — А то заладила: серый, серый… Рыжий он, своими глазами видел. Ну что с дуры возьмешь?

Минут десять он ходил по квартире, разговаривал сам с собой, брал ненужные вещи и клал обратно, двигался быстро, говорил четко, на бывшую жену не смотрел. А затем открыл окно и сиганул с девятого этажа. После соприкосновения с асфальтом он умер. Никто его, конечно, не спас.

Остается добавить, что у Гопштейнов никогда не было ни котят, ни кошек. Ни серых, ни рыжих, ни красных. Вообще никаких. И попугаев не было. И пчел. И дроздов. Как и сами Гопштейны, звери обходили этот дом стороной.

Как продать родную мать?

У него были свои представления о богатстве. Он долго мешкал, пока выбрал в толпе того, кто выглядел посолиднее — и направился к нему своей пошатывающийся походочкой, и направился, распугивая городских букашек и окрестных котов. Людей не распугивал, людей он больше не замечал. Люди перестали для него жить. Для него жил только парень в черном плаще до пят, расстегнутом, но оттого не менее черном. И до пят. Костюм на парне был серый. Еще невыбритые щеки и воспаленные глаза, как будто не спал ночью, как будто чего другое делал…

— Молодой человек, — обратился он к небритому, да солидному, да костюмному, да неспящему, да КРУТОМУ, — хотите, я вам продам?

Его измерили взглядом.

— Не-а, не хочу, — сонно отозвался молодой человек. — Не хочу, на хрен. Хоть убей.

— Вы же не знаете, что, — удивился ошарашенный.

— А все равно не хочу, — упрямился стойкий.

— Я вам это самое, — проскулил жалобный, — родную мать хотел продать… Насовсем! За тридцать этих, а?

— Штук, что ли? — догадался молодой.

— Ага, — обрадовался настырный, ласково заглядывая небритому в глаза.

Глаза тоже были какие-то нелюдские, небритые, что ли, или непричесанные, или просто неумытые — глаза-то. Скорее всего просто неумытые, но и небритые, небритые тоже. А еще они горели святым огнем и обжигали солнечным жаром, а еще они смеялись — но как-то сонно. Обычно он надевал темные очки, чтоб глаза не слишком горели и не слишком обжигали прохожих, и прохожие не загорались внезапно и не сгорали в муках и боли от сияния его глаз. Он ведь любит людей, как увидит человека, так и кончает — счастливый, любвеобильный… Поэтому он заботится о людях, пряча солнечный жар. А сегодня почему-то без очков. Но и глаза не сильно горят. Так, смеются себе небрито о чем-то своем.

Он рассматривал навязчивого, без особого интереса: добротный мужичонка, в штанах, в пальто, а пальто надето прямо на майку, точнее — на импортную оранжевую футболку, под которой скрывает тело добротный мужичонка в штанах. Он казался простым, честным, в доску своим и в рейку нашим…

— А что я с ней, извините, буду делать? — извинился черноплащно-серокостюмный.

— Ой, да что угодно, — заквохтал мужичонка, приплясывая на месте и озираясь по сторонам. — Продадите ее еще кому-нибудь. Она у меня женщина видная, работящая, прям как лошадь. И такая же ручная. Много есть не просит, нрава смирного. Я бы даже сказал, кроткого. Христом богом клянусь, о…еть мне на этом месте.

Он деловито поинтересовался:

— А вырываться не станет?