Читаем Рассказы полностью

— Чокнутый. Точно. Лучше бы он их в дело произвел. Никаким детям ничего не достанется. Вон у нас на заводе фонд начальника цеха, директора. До хрена оттуда получишь? Вота! — дядя Жора слепил и показал фигу, страшенную, надо сказать, при его слоновьей ручище. — И там тоже шайка-лейка. Дележ идет меж своими. Да и не дойдут эти деньги. Их кассир сопрет.

— Какой кассир? — спросил ошеломленный Саня.

— Какой… Любой. Наш не успеет, так ихний. Сопрут за милую душу, убеждал Жора. — Сопрут и откажутся. Никакой, мол, шоферюга денег не сдавал.

Доводы Ногайцева были смешны, и Котофей лишь пренебрежительно рукой махнул.

— В банк деньги сдаются. Понимаешь, банк. Сопри попробуй. Банк.

Банк Жору отрезвил. К банку он относился уважительно. И потому сдаться не сдался, но вроде притих, обдумывая. Притих, жевал, иногда слово-другое ронял, вроде сам себя убеждая:

— Може, он в начальство хотел вылезть? Отдам, скажет, тыщу, а меня потом поставят…

— Кем, кем его поставят?..

— Брось, дядя Жора… — тут же накинулся на него молодняк.

— Матери бы отдал, детям… — вздыхал дядя Жора, а потом вдруг его осенило, он аж привстал и присвистнул. — Упер… — шепотом проговорил он. — Упер он эти денежки.

Ребята рты разинули.

— Точно, упер. Тыщ десять где-нибудь свистнул, втихаря. А может, и человека убил. Скорее всего. Охранника какого-нибудь или кассира. А теперь, чтобы оправдаться, и сунул эту тыщу. Девять себе, а тыщу — отдал. Нате, мол. И в газетке про меня напишите. Вроде чтоб на него не думали. Вот как раньше, до революции. Воруют, воруют, а потом церкви ставят. Вроде перед богом оправдываются. А сейчас бога нет, так за мир.

Ребята опомнились и в минуту Жору раздолбали. И с церквей его, и с воровством — все это смех один был, глупые выдумки.

И Жора Ногайцев смолк, сдался.

Зато разговорился Саня. Он горячо убеждал и убеждал:

— Понимаешь, дядя Жора, сознательность. У тебя вот есть деньги, и может, даже лишние. А кому-то они очень нужны. Может, с голоду человек помирает. Есть такие в других странах. А этот человек — сознательный. Он взял и отдал. Да тысяча — это еще мало. Вот доктор был такой, Швейцер, — может, слыхал? — он в Африке работал.

Жора об этом докторе не слыхал.

— Так этот доктор сначала музыкантом был. Большие деньги заколачивал. А потом бросил все и сказал: буду бесплатно негров лечить. На свои, кровные больницу построил и лечил. И лекарства на свои деньги покупал. Всю жизнь, пока не помер. А у нас был революционер, Дмитрий Лизогуб. У него миллион был, миллион рублей. А он для себя — ни копейки. Миллион, понимаешь, дядя Жора?

— Новыми?

— Какими новыми, это до революции. Старыми. Но те старые, они в десять раз твоих новых… Там за рубль корову можно купить. У него — миллион, а он себе ни копейки. Все для революции. В драных штанах ходил, и без пальто. А к деньгам не прикасался. Миллион. Можно было пожить?

— Да, можно… — со вздохом подтвердил Котофей.

А Жора смолчал. Миллион — это было немыслимо много. Больше о тысяче думалось. Там дело понятное. У Жоры у самого тысяча на сберкнижке лежала. И взять их вот так, свои, горбом заработанные, своими руками выбросить. Ну, пусть не выбросить, а чужим людям отдать. И даже не таким чужим, какие вот здесь, рядом сидят, а вовсе не известным, каких, может, и нет.

Жора и так, и эдак прикидывал, снова газетку взял, перечитал ее и долго глядел на улыбчивого парня. Долго глядел, но остался при своем твердом мнении.

— Брехни все это, — решительно отрезал он и, жадно выглохтав компот из бутылки, начал собирать в сумку остатки еды.

На него набросились. Особенно Котофей усердствовал:

— Да ты же кулак, кулак… У тебя снега зимой не выпросишь. Вы же дундуковские кулугуры. Разве ты можешь понять: человек… для людей…

Много и довольно долго Жоре внушали. Внушали, внушали, и он, наконец, не выдержал. Он достал из кармана спецовки большой, свернутый пополам рабочий блокнот, ручку вынул и сунул под нос Котофею:

— На, пиши.

— Чего писать? — не понял Котофей.

— А то… — Жора хоть и спокоен был на вид, но допекли его. — Пиши заявление. Скоро получка, вот ты и пиши: пусть вычтут у тебя из получки десять рублей в фонд мира. Пиши. А я сейчас эту бумагу в бухгалтерию отнесу.

— Ты чего? — опешил Котофей.

— Да того… Вот возьми и напиши. И я тогда точно куркуль и дундук. На, пиши, — совал он блокнот.

Котофей растерялся. Он на Саню поглядел, потом спросил:

— Ты это всерьез, дядя Жора?

— Не знаю, — пожал плечами Ногайцев.

Котофей чувствовал, что дядя Жора не шутит. И потянулась рука к блокноту, потянулась, но вовремя замерла.

— Сорок рублей аванса… — вслух, с насмешкою начал считать Котофей. Заработаем в этом месяце по сотне, не больше. Вычесть аванс, налоги, взносы. Это рублей сорок останется. Сане я пятерку должен. Ефиму — трояк. Катьке пятерку. Да трояк надо пропить. Остается два червонца, матери на харчи. А червонец отдай — и домой нечего нести. Так что подождем, — закончил он. — Вот накопим тыщу, и тогда уж — кучей. Чтоб про нас в газету. Правильно, Саня?

— Правильно! — поддержал друга Саня. — Чего мелочиться!