Читаем Рассказы полностью

Стояли последние майские дни; навигация была в разгаре, и потому затон судоремонтного завода широко синел просторной водой. Лишь за пирсом дремали, ткнувшись в берег, старые пароходы «Канин», «Варламов», «Герой Денисов». На слипе, поднятые над водой и землей, два гордых красавца «ОТА» синели статными корпусами с белейшими парусами рубок, а позади них, на стапелях, толпился всякий народ на капитальном ремонте: землечерпалка «Донская-6», две самоходки «Двина» да «Алексин», ржавый «Бирск», «Сухона» с начисто развороченным носом и старенький дебаркадер.

На дебаркадере, с самых майских праздников, находилась бригада Жоры Ногайцева: сам бригадир и двое помощников, Саня и Котофей. Жора Ногайцев был человеком известным, он работал на заводе всю жизнь. Его молодые помощники армейских гимнастерок еще не сносили. Причем Котофей — было, конечно, прозвище рыжеусого, зеленоглазого Тимофея. Особенно похож он был на кота, когда молодую бабенку видел. Усы его сразу топорщились, круглые глаза горели огнем — ни дать ни взять отъявленный котяра. Саня был парнем скромным, он чуть-чуть заикался и потому при чужих мало говорил, смелел лишь при своих.

На дебаркадере загорали с начала месяца. Работа была мелочная: там подварить, там трубу заменить, помпу перебрать, лебедку отладить — вроде и сложа руки не сидели, но не лежала душа к такой работе, к тому же и копеечной. Но где другую в разгар навигации взять? Помаленьку копались.

Кончался май. Рядом лежал затон, чуть далее, за песчаной косой, Дон в разливе синел, аукался теплоходными гудками. Голубое небо еще не выцвело и тоже несло в неспешном своем течении белым пухом груженные, безмолвные суда.

Собирались обедать. В заводскую столовую не ходили. Там, доедая запасы, кормили пустыми щами, даже без картошки, и кашей с ласковым названием «пшеничка». Так что добрые люди о еде заботились сами, принося из дому хлеб-соль.

И нынче, как всегда, к обеду начали выкладывать в тени на палубе вареную картошку да редисочку, яички и прочее, у кого что нашлось.

— Дядя Жора, ну, ты пару рубчиков кинешь? — приставал и приставал Котофей. — Не жмись. И я сейчас лично смотаюсь. В овощном вермут продают. Я вчера пробовал. Добря-а-чий… — жмурил Котофей зеленые глаза и причмокивал.

— Без вермута хороший, — в который уже раз спокойно отвечал Жора, раскладывая еду.

— У-ух, жмот… Ну, ты и жмот, Ногайцев… Кулак… Скипидом.

Жора Ногайцев, спокойный, пятидесятилетний мужик, седовласый, морщинистый, речи своего молодого товарища воспринимал как мушиное жужжание. Он харчи разложил, вынул ножик и нарезал хлеб крупными ломтями. Взял яичко, принялся лупить его. В огромных ручищах Ногайцева белое куриное яйцо казалось чуть ли не муравьиным. Чистил Жора хрупкое беленькое яичко и слушал, как Котофей жужжит.

— Скипидом… Ох и сквалыга… Седьмой разряд, такие заработки… И несчастные два рубля, — пел и пел Котофей.

А его не слушали. У Сани еда в газетку была завернута, и он теперь от нечего делать разглядывал эту помятую газетку. Шуршал ею, шуршал и вдруг сказал громко:

— В-во дает мужик! Тысячу рублей в фонд мира. Это да…

— Какую тысячу?

— Где? Кто?

Сообщением заинтересовались. И Саня, разгладив газету, прочитал заметку вслух. А в заметке говорилось о молодом парне, шофере, который внес в фонд мира тысячу рублей. На мотоцикл копил, а потом взял и отдал, одним разом. Тут же и портрет его был напечатан.

Санино чтение выслушали. Газетка пошла по рукам. Потому что недоверие какое-то было. Но все оказалось точно: тысяча рублей написано, как копеечка. И портрет.

Его разглядывали внимательно, и так, и эдак, надеясь что-то тайное прочесть в лице. Но парень был обычный, чем-то даже на Котофея похожий. Это Саня заметил. И Котофей даже немного загордился. И потому, когда Жора, все спокойно обдумав и обмозговав, по-серьезному заключил: «Брехня», — когда Жора это сказал, то Котофей обиделся. Он сощурил свои зеленые глаза и спросил:

— Это почему же брехня? Вот все написано, — предъявил он газету. — И портрет, пожалуйста.

— Все равно брехня, — невозмутимо ответил Жора, отодвигая газету.

— Как это брехня? — закипятился Котофей. — Тебе люди русским языком… А ты — брехня… Ну, даешь! Какие у тебя доказательства?

— Нет, дядя Жора, — вступился Саня. — В газете зря не напишут. Там же город указан, автобаза, номер ее. Все написано. Там же люди, они тоже газеты читают. Они спросить могут.

Жора выслушал, неторопливо все обдумал и сообщил:

— Значит, чокнутый.

— Ну, ты даешь, дядя Жора!

— Человек от чистого сердца…

— Конечно, против войны. Фонд мира. Так и называется. Чтоб войны не было.

— Для детей пойдет. Для детей Камбоджи. Знаешь, как там голодают. Без хлеба.

Дядя Жора сидел спокойный, невозмутимый, а Саня с Котофеем, словно молодые кочета, так и кидались на него, так и клевали. А когда у них пыл немного угас, Жора спокойно ответил: