Читаем Распутье полностью

– Есть, Туранов. И, как и у человека, живет в единстве.

Земля плакала кровавыми слезами, стонала от разрывов снарядов. Смертельно раненная и усталая земля. Ей, как и солдатам, нужен был мир и покой. А что её ждет впереди? О том никто не ведал.

Не успокоился Устин и на фронте. Нет. Никто здесь уже не верил в победу русского оружия – ни генерал, ни солдат.

Как бы там ни было, пока сидел царь на престоле, здесь, на фронте, еще была какая-то вера, пусть слабая, но вера в победу, кто-то кому-то подчинялся, даже строились планы разгрома Германии. Но вот свергли царя, и всё перемешалось. При одном выстреле бегут в панике солдаты, не хотят умирать невесть за что. Бежит солдат, и всё в нем кричит: «Жить, жить, жить!» Даже шинелишка, которую бросил солдат при отступлении, и та просит жить.

Всё чаще и чаще штабс-капитан Устин Бережнов, назначенный командиром кавалерийского батальона вместо Ивана Шибалова, бросает «дикий батальон», чтобы спасти своих от полного разгрома. Спасти горькой ценой гибели своих товарищей, а потом стыдит бегущих, струсивших. Да что там, стыд – не смерть. От стыда можно глаза отвести, а от смерти их не отведёшь. Смерть не отведёшь.

Устин уже не раз молил судьбу, чтобы ранили его. Умирать не хотел. Отдохнуть бы в лазарете, от войны передохнуть. Но обходят его пули и сабли. Бывает же такое… Нужно как-то с мыслями собраться, на себя со стороны посмотреть… Если в первый год войны он говорил: «Враг пришел на нашу землю. Мы должны прогнать его, мало прогнать, так еще и разгромить на его земле!» Теперь он таких громких слов не говорит. Он видит гибель России как сын ее, как герой ее. Пытается в меру сил предотвратить гибель, скорую гибель.

Замена правительства ничего не изменила. Россия в конвульсиях, Россия на последнем вздохе. Всюду страх и растерянность. Этим страхом живут и солдаты, и генералы. Живет в страхе и Устин, страшится гибели России. Только в боях тот страх куда-то уходит. Перед ним враг, его надо уничтожить.

Помнит Устин… Это было во время Брусиловского прорыва, когда ему в роту дали пополнение. Полковник Ширяев не внял словам Устина, приказал бросить роту в бой. Ширяева не любил генерал Хахангдоков за неумелость руководить боем, даже обвинял его в трусости. Не любил Ширяева и Бережнов, но не посмел нарушить приказ. Повел роту в бой. Но дрогнули его конники, побежали. Иван Шибалов заметил отступление, бросил наперерез германцам две роты. Оторвал от роты Бережнова уланов. Не помоги Шибалов, то погубили бы всех уланы, догнали бы новобранцев и начали рубить, плашмя сечь саблями, сбивать с коней. Остановили. Молчит суровый командир. Слова не нужны. Молчат солдаты. И понял Устин, что эти больше не побегут. Что бы ни случилось, будут стоять насмерть. Так и было. Многие из бегущих стали георгиевскими кавалерами.

Видит Устин столпотворение вавилонское. Солдаты не слушают командиров, солдаты братаются с врагами. Может быть, только его батальон продолжает подчиняться Бережнову, командирам. Но и здесь, как замечает Устин, началось брожение. Хотя и те, кто братается, если они настоящие солдаты, понимают, что нельзя оставить окопы, открыть фронт врагу. Братание братанием, но, если германская армада ринется на просторы России и захлестнет ее, загорятся деревни и города, польется кровь невинных людей. Иначе германцы и не воюют: сошлются, что кто-то выстрелил в их офицера, и мирное население будет расстреляно, всё уничтожено и разграблено, как это уже делалось не раз и не только в России.

Дезертирство еще более усилилось. Солдаты бросали окопы и убегали домой. Нет, штык в землю не втыкали, а уходили с винтовками: мало ли что, пригодится в хозяйстве, вещь нужная.

Бережнов был совершенно уверен, что в его батальоне нет и не может быть большевиков, хотя брожение усиливалось. И вдруг увертливый чернявый офицер поручик Колмыков объявил себя большевиком, начал подбивать солдат на братание, требовал кончать с войной. Об этом было доложено генералу Брусилову. Брусилов приказал судить изменника полевым судом и расстрелять для примера. Но пришло предложение Временного правительства, чтобы Уссурийская дивизия направила в Петроград делегацию на предпарламентские выборы. Брусилов включил Колмыкова в состав делегации, избавился от ненадёжного офицера. Вскоре пришло известие, что Колмыков откомандирован Керенским на Дальний Восток для организации казачьих полков. Полк же Ширяева снова стал кавалерийским, а не казачьим.

Вскоре, возвращаясь из штаба, Бережнов еще издали увидел, что в его батальоне творилось неладное. Митинг! Щупленький солдат убежденно говорил: