Диннис заставил себя продолжать говорить спокойно и отчетливо. Явное ошеломленное недоверие, казалось, парализовало Клинтана и его инквизиторов, по крайней мере на короткое время, и Диннис посмотрел в столь же ошеломленную тишину площади Мучеников и заставил свой голос звучать отчетливо.

- Что касается меня, то я вполне заслуживаю наказания, которое мне предстоит понести сегодня. Если бы я выполнил свои обязанности перед моим архиепископством, тысячи людей, возможно, еще не погибли бы, и еще больше тысяч, возможно, не собирались умирать. Но чего бы я ни заслуживал, ваша светлость, какого бы наказания я ни заслуживал, души, которые вы и совет викариев доверили моему попечению, как вам прекрасно известно, невиновны в преступлениях, которые вы им инкриминируете. Их единственным преступлением, их единственным грехом было защищать себя и семьи, которые они любят, от изнасилований, убийств и разрушений по приказу продажных и жадных...

Один из инквизиторов наконец отреагировал, развернувшись к Диннису и ударив кулаком в перчатке в лицо бывшего архиепископа. Стальные шипы, укрепляющие пальцы перчатки, раздробили губы Динниса, а чудовищная сила удара сломала ему челюсть по меньшей мере в трех местах. Он упал на колени, более чем наполовину оглушенный, и Клинтан указал на него жестким жестом анафемы.

- Богохульник! Как ты смеешь повышать свой голос против воли и плана Самого Бога?! Слуга Шан-вей, ты доказываешь себя, свою вину и проклятие, ожидающее тебя, каждым своим словом! Мы изгоняем тебя, мы отправляем тебя во внешнюю тьму, в уголок Ада, предназначенный для твоей темной госпожи! Мы вычеркиваем твое имя из числа детей Божьих и навсегда вычеркиваем тебя из общества искупленных душ!

Он отступил, и верховные священники схватили полубессознательного, истекающего кровью человека, который когда-то был архиепископом Чариса, и рывком поставили его на ноги. Они сорвали с него халат из мешковины, раздели его догола перед ошеломленной, загипнотизированной толпой, а затем потащили его к ожидающим орудиям пыток.

* * *

Женщина-швея, известная как Эйлиса, прижала обе руки к дрожащему рту, наблюдая, как палачи приковывают цепями неподатливое тело своей жертвы к дыбе. Она плакала так сильно, что едва могла видеть, но рыдания были тихими, слишком глубокими, слишком ужасными, чтобы ими можно было поделиться.

Она услышала первый глубокий, хриплый стон агонии, знала, что это только вопрос времени, когда стоны превратятся в крики, и даже сейчас она с трудом могла поверить в то, что он сделал, что он сказал.

Несмотря на все, что она сказала Анжилик, она никогда ничего так не хотела, как сбежать из этого места сгущающегося ужаса. Ужаса, усугубленного последним жестом в жизни Эрейка Динниса.

Но она не могла. Она бы не стала. Она останется до самого конца и, как она сказала Анжилик, будет знать, что сказать своим сыновьям. Его сыновьям. Сыновьям, - подумала она, - которым никогда не придется стыдиться имени, которое они носили. Ни сейчас, ни когда-либо. После этого никогда.

Впервые за слишком много лет женщина-швея, известная как Эйлиса, почувствовала глубокую, неистовую гордость за человека, за которого она вышла замуж и свидетельницей чьей мучительной смерти она стала ради своих сыновей и истории.

IX

Зал большого совета, дворец королевы Шарлиэн,

город Черейт,

королевство Чисхолм

Когда королева Шарлиэн и барон Грин-Маунтин вошли в зал совета, возникло определенное неоспоримое напряжение.

На это было несколько причин. Во-первых, каждый член королевского совета знал, что первый советник Чариса был почетным гостем во дворце более двух с половиной пятидневок, несмотря на незначительные формальности состояния войны, которое все еще существовало между двумя королевствами. Во-вторых, хотя с момента прибытия Грей-Харбора по Черейту ходили всевозможные слухи, их монарх не счел нужным делиться ни с кем - кроме, возможно, Грин-Маунтина - с которым она вела беседы с первым советником Чариса. В-третьих, было вежливо, но твердо отклонено властное требование епископа-исполнителя Ву-шей Тиэна от имени рыцарей земель Храма о взятии Грей-Харбора под стражу и передаче ему. И, в-четвертых... В-четвертых, их стройная темноволосая королева решила надеть не свою простую корону присутствия, а государственную корону Чисхолма.

Шарлиэн полностью осознавала эту напряженность. Она предвидела это и, в некотором смысле, намеренно спровоцировала это. Политика, как она обнаружила много лет назад под тщательным руководством Грин-Маунтина, была, по крайней мере, наполовину вопросом правильного управления сценой. И чем выше были ставки, тем более важным становилось это управление.

Особенно, когда там сидит дядя Биртрим, - с несчастьем подумала она, царственно направляясь к искусно вырезанному креслу во главе огромного овального стола. Она позволила своему взгляду блуждать по Биртриму Уэйстину, герцогу Холбрук-Холлоу, командующему королевской армией... и единственному брату ее матери.