— Здравствуй! Здравствуй! — доносится сбоку чей-то приветливый голос. Смотрю, а это в затененной лоджии первого этажа стоит инвалидная коляска, из которой радостно машет нам рукой молодой парень. Полнота, характерные лицо и разрез глаз. Инвалид детства, большой ребенок… В конце военного лета ему выпала радость без страха дышать свежим воздухом, сколько позволят мать или соседка-сиделка. Приветливо машу в ответ. Потом еще раз оглядываюсь. А он уже ждет новых прохожих и тянет ко рту большую краюху хлеба с колен. Хлеба, слава Богу, теперь снова достаточно.

Гуменяра на ходу лениво обмахивает потную физиономию подобранным где-то журналом, создавая перед носом подобие ветерка.

— Грязища! Жарища! Купаться хочу! И пива! Ну почему я сейчас не у себя в Кривой Балке… — сокрушается он.

— Что, Серый, — подкалываю его, — устал нюхать одеколон «ляжка потного индейца»?!

— Б-р-рр! — Гуменюк делает обиженную и брезгливую гримасу.

Семзенис хохочет. Ему понравилось про одеколон.

— Ладно, ладно! Я вам это еще припомню, — издали грозит подчеркивающий свою обиду набором дистанции Гуменяра.

По причине теплового удара он сейчас ленив и обездвижен. Тут улавливаю истекающий откуда-то не сильный, но особо противный запах разложения. Где-то рядом труп слишком мелко зарыт. Были бы в комендатуре специальные приборы-трупоискатели, по городу вагон тел можно накопать…

— Тьфу!

— Ребята, шире шаг! Ходу отсюда!

В тот же вечер патроны у меня отобрал Достоевский. «А ну покажь, — говорит. — О, так я и знал! МДЗ, мгновенного действия зажигательные… Ну, замок, я их у тебя изымаю. Не то себе же пальцы порвешь. А пару БЗТ оставь себе по доброте моей душевной…

90

Наутро большой группой делаем обыск в «шестерке». Ради такого интереса поднялись все, кто мог. Заходим в парадный вход общежития и распределяемся по этажам. Осмотр здания изнутри настраивает на унылый лад. Оно пострадало значительно меньше, чем наши дома напротив. Не было пожаров. Сквозные пробоины в торцевой стене единичны, только там, где пули нашего крупнокалиберного пулемета попали в швы. Там, куда разок шарахнул Колос, выбита часть внутреннего простенка. И это все! Вопреки нашим мечтаниям, обстреливавшие нас отсюда националисты не подвергались такой же опасности, как мы. Уж если не только ГОП, но и это одно из самых обстреливаемых с приднестровской стороны зданий выглядит так хорошо, то я понимаю, почему все национальное воинство, кроме разумной части ОПОНа, так бесшабашно и охотно по нам стреляло. Эх, была бы у нас хоть одна «Шилка», если бы сохранилась бээмпэшка с ее гладкоствольной пушкой, если бы умнее использовали «КамАЗ»… А боеприпасы? Неделями ни черта не было!

Задняя, обращенная к горотделу полиции и улицам каушанского коридора часть здания не повреждена вовсе. В ней даже есть жильцы. Особо интересует нас одна дамочка, которая оставалась здесь на протяжении всех боевых действий и, как следует из материалов дела, была кем-то вроде заведующей пунктом перевалки на автотранспорт награбленных в городе ценностей. Очень простая схема. Машины Министерства обороны и Министерства внутренних дел Республики Молдова подвозят к укрепленным пунктам людей, оружие, амуницию, боеприпасы, а обратно в Каушаны и Кишинев возвращаются загруженные барахлом. Дармовой транспорт, отсутствие посторонних глаз и беспокойства со стороны практически отсутствующей у приднестровцев артиллерии… Поэтому перевалка была так близко к фронту. И она не единственная такая в городе существовала. Многие пригородные молдавские села просто озолотились. На рынке в Каушанах любая бытовая техника стоила, да и сейчас еще стоит, копейки. Это не слухи. Это нам полицаи из состава объединенной комендатуры открыто говорят.

Все это было так мило и естественно, дамочка так уверовала в свое счастье и безнаказанность, что и сейчас живет здесь. Должно быть, что-то вывезти не успела. Находим ее и берем. Просим открыть свою комнату, а также соседние, ключи от которых тоже у нее. Открывает. А там мешки с лимонной кислотой, сухим бульоном, какими-то еще полуфабрикатами с консервного завода, огромные узлы барахла. Откуда это? Разумного ответа не следует. Молдавский опер объясняет задержанной на родном языке, кто она такая после этого и что ей сейчас будет. Ну что же, пошли, красавица! Задержал я ее, и в тот же день арестовал. Мешки как вещественные доказательства оттарабанили в следственный отдел комендатуры, потому что больше некуда. Камеры хранения нет.

Вечером Серж дразнится:

— Жестокий ты человек, арестовал дочь полка!

Теперь надо установить личности волонтеров, которые разворовывали город. Те из них, которые были в «шестерке» и рядом с ней, формально подчинялись командиру роты полиции особого назначения, тому самому старлею, с которым мы заключали перемирие. Он сейчас в госпитале МВД, в Кишиневе, и к нему надо ехать, назревает командировка. Брать с собой молдаван и миротворцев числом побольше. Мало ли как себя кишиневские полиция и местные власти поведут.

Один молдавский опер на поездку сам напрашивается.

— Давай, — говорит, — бери меня, я там все знаю!