— Нет! У наших полковников и генералов научился! Последний раз тебя учу: красть надо не своими, а чужими руками, самому шашкой не махать, а тихо дружков закладывать и лизать начальникам жопы!

— Так ты вымогаешь? Уйди от меня, следак, сейчас сблюю!

— А хотя бы компот?

— Не дам!

— Ну и черт с тобой, жадина.

Перепалка окончена. Ухмыляющийся Серж все же угощает сигаретой. Ясно, забью болт на этом деле. Накидаю бумажек, будто кого-то искал. И уже без подковырки, вновь спрашиваю приятеля:

— Ты мне одно скажи. Помнишь, что я тогда говорил? Прав я оказался или не прав?

— Прав, — набычивается Достоевский, — аж противно!

Да. Иначе не скажешь, чем-то противно. Был, декларировался вовсю, мир. Всех успокаивали, удерживали, увещевали. И неожиданно началась война. И многие от этой неожиданности, от того, что городские и республиканские власти всячески преуменьшали опасность, «влетели», расстались с имуществом, а то и с жизнью. Потом война шла. Не очень долго по времени, но достаточно, чтобы с голоду сдохнуть, если чужое не взять. И после этого вдруг — бац! — опять, мир! И почему-то оказывается, что все то, что происходило в зоне боевых действий, со всеми не зависевшими от конкретных людей уродством и вывихами тех дней, можно разбирать и осуждать «после драки», на основании чуждых этим событиям мирного правосознания и мирных, не учитывающих саму возможность гражданской войны законов — Уголовного кодекса Молдавской ССР и комментариев к нему! Лютые враги — снова милые сограждане, голодный солдат, защитивший этот закон и правопорядок в самой его основе, но сделавший что-то не так в тех безобразных условиях, в которые был поставлен, теперь опасный преступник и вор.

В то же самое время можно уверенно сказать, что настоящее ворье, обжиравшее складские тылы, рядившееся в ту же форму, но за идею с моралью себе шкуру не рвавшее, никакой ответственности не понесет. Эти мародеры не были привязаны службой к подразделениям, по дислокации которых воров можно вычислить и найти. В результате войны они оказались с деньгами, а по причине дальнейшего оборота награбленного — с неприкасаемыми связями к тому же. За военные преступления надо приводить к ответу быстро, на войне. Но этого часто не делали. А теперь, по концепции якобы непрерывного, не замечающего бревна в глазу правопорядка, нуждавшийся боец — в том же положении, что тыловой ворюга. Даже в худшем, потому что он по-прежнему гол, как сокол. Оступившихся, смалодушничавших перед какими-то вшивыми магнитофонами или часами дураков всегда было и будет легче сажать и судить, чем настоящих преступников. Такая постановка вопроса несправедлива. Это не настоящий закон, а показуха беспристрастности, скрывающая за собой действительно чудовищные факты.

Конечно, есть грань. Никто не говорит, что красть магнитофоны — это хорошо. Но красть миллионы — еще хуже. А тут речь идет не о разграбленных складах, не о вывозе всего имущества с мебелью, а об отдельном паршивом поступке. Оставляя безнаказанным первое, судить мелкого засранца вроде Гуменяры за второе? За ужином наблюдаю, что Серж, несмотря на картинное неприятие моего сообщения, принял по нему меры. Гуменюк слишком тих и несвойственно себе задумчив.

88

На следующем дежурстве средь бела дня приходит сообщение о новом складе боеприпасов, в центре города, в подвале пятиэтажки. Выезжаем быстро, но и оповещение на этот раз срабатывает как надо. Только приехали, как тут же является Достоевский с парой своих охламонов, как бы для подмоги. С Жоржем-Колобком он уже так часто не ходит. Пытаются отдрессировать личный состав, не упуская его ни на час из виду. Не все там оправдали доверие и ощутили серьезность положения. Первая «чепэшная» ласточка пролетела. Во взводе поддержки вчера украли пистолет.

Мы активно ищем, и они нам усердно помогают. Ничего нет. Подвал большой, с множеством закоулков. И воздух в нем какой-то противный. Пусто. Протыкаем, на всякий случай, щупами землю. Чего это так ноги чешутся? Ничего не обнаружив, вылезаем. Жмурюсь от дневного света. Что это вокруг беготня началась? Миротворцы удирают от нас к автобусу с воплями и оттуда показывают пальцами и ржут. Что такое?! Ешкин пень! Да мы же все в блохах! На ногах у каждого черный, шевелящийся ковер. И лезут вверх, на рубашки! Топаем ногами, отряхиваемся, убегаем на новое место и повторяем отряхивание сначала. Никому не улыбается быть искусанным блохами, которые раньше невесть что жрали. Скорее всего трупы. Блоха, она такая тварь, что, не имея выбора, сосет даже гнилую кровь, хотя она ей не очень нравится. Вот и попрыгали сразу на свежатину. Не оружие, а покойников когда-то в этот подвал складывали. Продолжая отряхиваться, ругаясь и отшучиваясь, грузимся обратно в автобус. Серж, обожающий черный юмор, не упускает шанс меня потюкать. Обратный путь проходит в нотациях о том, что теперь не он мне, а я ему неделю должен по утрам масло, а в обед компот — для оздоровления.