Вновь проходим подбитую бээмпэшку и углубляемся в бывшие вражеские кварталы. В глубине квартала за перекрестком с улицей Горького стоит двухэтажный дом в кубическом стиле тридцатых-сороковых годов. Мне по душе такая архитектура. Плохие то были годы, или хорошие — другой вопрос. Широкие окна дома разбиты и мертвы. В пыли под ним полно стреляных гильз, хотя стрелять здесь было не в кого. Значит, стреляли просто в центр города, в небо, «навесом». За этим домом улица Дзержинского кончается. И вот уже изогнутый, бывший недостижимым для нас отрезок все той же длинной улицы Первомайской. Интересно пройти дальше. Вокруг то же самое, что у ГОПа. Выломанные калитки и сорванные с петель, чтобы без помех подъехать грузовикам, ворота. Ограбленные дома. Россыпи патронов в пыли. Через несколько сотен метров начинаются подворья, где люди в период боев все же оставались, и обстановка кругом приобретает более нормальный вид. Возвращаемся обратно.

Время уже обеденное. Не заходя в объединенную комендатуру, топаем в гостиницу кушать. Полицаям сподручнее — у них прямо в ГОПе своя столовая. Ничего, в этом ежедневном брожении туда сюда, которое нам устроили, есть свое преимущество — невозможность контроля. Интересно, успел ли Серж оборудовать на ближних подступах к комендатуре еще один схрон с оружием, как обещал? А наша противотанковая мина уже в ГОПе. Заложена в моем кабинете в стену под полом — так, чтобы всей своей силой ударить в сторону их корпуса и во двор, где они обычно толпятся. Свои, кому надо, это знают и через двор будут ходить только по крайней нужде. Стратегический «объект типа сортир» тоже на стороне врага.

Первое дежурство продолжается, и после обеда я вынужден спешить обратно в комендатуру. Покончив с немногими бумагами, изучаю вид из окна. Пролезть сквозь поврежденную решетку можно, но за окном пусто и голо, в случае чего не убежишь… Разве что под стеной — и сразу вправо, к вокзалу. Надо пойти, осмотреть задний забор. Использовать, что ли, дежурный повод? Пошел. Зашевелился полицейский флигель, поворачиваются за одиноким приднестровцем головы автоматчиков. Да-а… Чего, кроме вооруженной до зубов полиции, на заднем дворе в избытке, — так это говна. Все дырки находящейся там уборной полны доверху. Не иначе, пока сидели в обороне, навалили. Воняет просто неимоверно.

Ближе к вечеру из объединенной комендатуры происходит первый совместный выезд. Какой-то мужик подорвал себя прижатыми к телу гранатами. Мы его так и обнаружили — лежащим посреди пустыря с оторванными кистями и развороченным животом.

— Дурак какой-то, — посмотрев и содрогнувшись, говорит миротворец.

— Почему сразу дурак? Это у вас в Рязани до сих пор ничего страшнее не было, чем привокзальные урки и пиво с дихлофосом. Может, узнал, что у него ребенка или семью убило… Мало ли что бывает…

Не знаю, как им, а для меня самое страшное — не трупы. К ним принюхался и пригляделся до отупения. Я не выдерживаю другого, с чем успел вновь столкнуться на городских улицах. Это женщины с несчастными, полными боли глазами, ищущие своих пропавших детей. Завидев обычную милицейскую форму приднестровцев, они кидаются к нам, показывают фотографии в надежде что-то узнать. Мы не можем им помочь, и от них хочется спрятаться, потому что из этих глаз, из души в душу передается боль. Где их сыновья? В лучшем случае брошены в националистические застенки. В худшем и наиболее вероятном погибли в бою или расстреляны бандитами-волонтерами, засыпаны в безвестных братских могилах. Или, попав в плен, замучены в Каушанах. Мы, просидевшие ночь бендерской Голгофы без дела в Тирасполе, а затем прикованные к маленькому пятачку города, что мы можем знать и сказать им? Высокие, прочувствованные, как на траурном митинге, слова или короткое солдатское извинение, что так уж вышло?! Ни то, ни другое не поможет.

На центральной площади, возле горисполкома, есть уголок, где люди, ищущие своих родственников, соседей и друзей, наклеивают на стенах их фотографии и рукописные объявления. Первые появились там еще в конце июня. А сейчас десятки лиц смотрят на людей, подходящих к этим стенам, сотни объявлений тянут к глазам прохожих свои отчаянные строки. Там в ожидании чуда постоянно дежурят осиротевшие матери, иногда дети, бросающиеся под ноги любому милиционеру или военному в надежде узнать о своих старших братьях и отцах. Человеку в форме невозможно там находиться, и наши уже приучились давать вокруг этого места кругаля.

85